|
|
| Рубрика: |
рассказы
|
Курортный этюд
Автор: OtisSpann
опубликовано: 08/02/2009 11:46
Статистика: Cр. балл: 0.00, голосов: 0, просмотров: 976, рецензий: 0
|
 Добавить в Избранное
 В Список Друзей
 Написать автору
 Версия для печати
|
Предисловие
Путешествие наше явно затянулось. К обеду второго дня народ начал потихоньку роптать, что мы заблудились, отчего водитель, уставший потный парнишка лет 25-ти, стал беспокойно коситься в панорамное зеркало заднего вида, час от часа все больше, наверное, опасаясь бунта «на корабле». Уже минул Геленджик и дорога все чаще изматывала затяжными перевалами, на которых частенько разномастная вереница машин еле тащилась, упершись в хвост какому-нибудь натужено чадящему «Камазу». Уже в который раз нутро автобуса, одиноко зашелестев где-нибудь оберточной фольгой и пустив со сквозняком аромат жареной курицы, лавиноподобно превращалось в гастрономическую возню по всему салону, сопровождавшуюся шорохом оберток и хлопаньем пластиковых посудин. И уже в который раз мне пришлось отбиваться от моей соседки, необратимо усатой и патологически навязчивой женщины лет эдак 45-ти.
- Что ж ты худой такой! – начинала она, демонстративно распаковывая чуть ли не чугунные кастрюли с мясом, картошкой и прочими совсем не походными яствами вроде как в противовес моим сирым бутербродам и ядовито-красной газировке «Малина».
- На, бери! – по-хозяйски распоряжалась она, подставляя мне открытую кастрюлю, нутро которой, с белой каемкой застывшего жира, приносило домашний запах котлет.
- Я не хочу, спасибо, - борясь с собой, отвечал я. – Жара – много есть не могу.
- Бери давай! – не унималась она, утирая лицо платком.
- Да не хочу! – начинал звереть я, усердно делая вид, что пытаюсь уснуть.
- На-а-дя! – пускала она в ход тяжелую артиллерию, – твой жених не хочет есть!
Надя, юная и жгучая, как молодой побег крапивы, девчушка лет 16-ти, племянница моей соседки, сидела впереди, на следующем кресле, рядом со своей мамой – за два дня я успел вникнуть во все их семейные тайны. На дурашливое ябедничество тети девица обнаруживала свое личико, неизменно изуродованное наидешевейшими солнцезащитными очками, вяло улыбалась, выслушивала мои отговорки и исчезала. Справедливости ради стоит отметить, что первый часы своего вояжа я ехал рядом с ее тетей, потом вечером на стоянке где-то под Ростовом мы познакомились (опять-таки не без помощи тетушки) и уже дальше ехали рядом – соседствовать предложила она. Она предложила, а я не нашел причин отказаться. Когда стемнело и салон накрыли непостоянные из-за фар встречных автомобилей сумерки, Надя повернулась ко мне лицом и, обдав затхло-теплым дыханием человека, чье детство прошло в кабинете гастроэнтеролога, неумело впилась мне в губы. Я вяло ответил ей, потому что ничего не чувствовал да и успел пропитаться неприязнью к этой матриархальной семейке. Ощутив мою безучастность, она также молча отстранилась и вернулась на свое откинутое кресло. Вскоре она засопела, поджав колени к самой груди, а еще долго не мог уснуть, ворочался, гнездился со своими метр восемьдесят на опостылевшем сиденье. Беспокойное полулежачее забвение подкралось, как всегда, внезапно. Сколько я спал – не знаю. Проснулся оттого, что шея чудовищно затекла. Превознемогая боль, я выпрямился в кресле и огляделся. Народ в салоне спал. Водитель упрямо рулил под тихое шипение радиоприемника, а также вздохи, усталые присвистывание и шипение трансмиссионных недр автобуса. Я покосился на Надю. Есть у меня убеждение, что только во сне человек предстает именно таким, каков он есть на самом деле. Это бодрствуя, он может гримасничать, выглядеть напыщенным, суровым, отчаянно веселым или злым. А во сне лицо грустного человека становится грустным, веселого – веселым, а злого – злым. У Нади лицо было беззащитным. На нем застыло выражение, будто она о чем-то хочет слезно попросить: губы чуть вытянулись, застыв в так и не озвученной мольбе, а брови едва заметно приподнялись душещипательным домиком.
Может, так оно и есть: однобокая семья, без мужчины в своем составе – это неправильно.
Я лег обратно на сиденье и первый раз за эту ночь зевнул. Глаза подернуло влагой, а веки потяжелели, словно намокшая одежда. «Места для поцелуев» салона автобуса давали знать о себе тихим шорохом разговоров. Я закрыл глаза, потом вздрогнул от раската храпа спереди, а в следующую минуту мне уже снилось море, до которого я все никак не мог доехать.
- Эй, юноша, просыпайся! – меня кто-то тряс за плечо. – Приехали!
- Что сделали? – картинка перед глазами сменилась с тревожно-темной на прыгающе-солнечную, а уши констатировали непривычную размеренно-шелестящую примесь.
- Да вставай же! Не насиделся, что ли?
Я протер кулаками глаза и наконец посмотрел в окно – там, пробиваясь сквозь помутневшее от южной пыли стекло, без края раскинулась синева, словно мы перевернулись и небо поменялось местами с землей. Но в следующий момент все представшее передо мной – и солнце, и шелест, и синь – все разом сложилось в сулящий обгоревшую спину и горячие камни итог: ну наконец-то мы приехали.
Автобус остановился в такой близости от воды, что было очевидно: наш водитель решил, видимо, отыграться за приключившиеся дорожные каверзы и задачу отвезти пассажиров к морю исполнил практически буквально. Глядя на его впалые глаза и судорожное потребление минералки, я был уверен, что если бы автобус был амфибией, то он заехал бы прямо в море, и наши морские «процедуры» начались прямо в креслах.
На берегу прибытие нашего «эшелона» уже ждали уставшие отдыхать отпускники. Шоферскую эстафету принял новый водитель, а наш парнишка, до сих пор, видимо, не веря, что доехал, устало опустился на выжженный солнцем топляк и кротко закурил. Наши предшественники, большей частью усохшие и загорелые, словно их тут коптили и вялили, размеренно тащились к автобусу, неся явно «похудевшие» сумки.
- Детей от воды заберите!! – воспарил над нашим «обменным» пунктом требовательный девичий фальцет. Все разом притихли, приостановив обмен впечатлениями и ценами на персики со здешних рынков, и вывернули головы к источнику воспитательных децибелов. Оказалось, что за судьбу подрастающего поколения волновалась девушка среднего роста в коротеньких шортиках и чисто формальном топике, который тщетно прятал за свои хлопчатобумажные кулисы неутомленные годами организмы. В ее рыжих, просоленных волосах виднелась заколка с ракушкой, а на поясе болталась коммивояжерская сумочка.
- Так, прибывшие, сюда подходим! – распорядилась она, забравшись на валун.
- Детей, говорю, заберите!! – командовала девушка, выкинув вперед палец, который обнаружил, словно стрелка компаса, малышню, кинувшуюся подбирать высохшие ракушки и цветную гальку.
- Коля, заводи! – наконец, выкрикнула она, обратившись к сидевшему в пришвартованной моторке мужику.
- Джонни, заряжай! – кто-то передразнил из толпы.
- Если хотите, можете тащить вещи на себе! – чуть обиделась она.
- Да ну, что вы! – из толпы вышел колченогий парнишка и изогнулся в дурашливом холуйском поклоне, не сводя при этом взгляда оттуда, где глаз Господь Бог у этой девушки даже и не задумывал.
- Оль, свечи залило! – басил в ответ шкипер моторки, что-то отчаянно продувая.
- Ну вечно у тебя свечи!
- А я бы такой иконке свечку поставил! – опять раздалась безликая острота, явно адресованная еле прикрытым красотам нашего гида.
- Так, вещи относим к лодке – их доставят по воде.
- Точно доставят? – иронично процедил коренастый мужик в тельняшке, держа за руку мальчишку с цитрусово-рыжей шевелюрой.
- От винта!! – вдруг победно донеслось с плоскодонки и не успели мы что-либо сказать или в очередной раз предречь технологическую смерть мотора «Ветерок», как этот самый агрегат, покорно дрогнув от дернутого шнура всем своим металлическим тельцем, неожиданно остервенело зарычал, пустив клуб сизого дыма. Он надсадно выл, потом на мгновение запнулся, заставив наши сердца опять нехорошо дрогнуть, но затем заработал сыто и упрямо, словно залаяла упряжка накормленных и отдохнувших ездовых собак.
- Ну слава Богу! – неожиданно донесся сзади тревожно-знакомый голос – и тут же в моей голове всплыли непобедимые женские усы и чугунная кастрюлька с котлетами.
Когда осевшая до края бортов плоскодонка победно, словно стратегический ракетоносец, уползла вдоль пляжа и скрылась за излучиной, вся наша компания, жаждущая отдыха, под предводительством русалки Оли двинулась в сторону турбазы. Как ни голосила бедная девушка, собрать всех в организованную кучу у нее не получилось. В конечном итоге, наша вереница растянулась на немалое расстояние, а сама Оля угомонилась в обществе ненавязчиво «подкатившего» к ней колченогого парня.
- … так вот, Интернет отвечает на четыре вопроса: где, когда, кто и сколько стоит, - вещал позади меня старческий голос. – И только на один вопрос он не может ответить – «почему?»! – голосом мудрого сверчка закончил свою речь дед.
Я обернулся на секунду – сзади меня шли два сухоньких старичка. Один был одет в былинный спортивный костюм цвета этикетки сгущенного молока. Костюм был застиран до белесой антикварности, а коленки, необратимо оттянутые, безвольно болтались, словно знамена старости. Другой старичок, повыше ростом, был «упакован» в батник с коротким рукавом, шорты времен московской олимпиады и кожаные сандалии на каком-то абсолютно не туристическом каблуке. Когда я обернулся, они разом притихли и взглянули на меня: тот, что в спортивном костюме – поверх очков, другой – из-под полы соломенной шляпы с ленточкой «Анапа-68». Я криво им улыбнулся и зашагал дальше.
- Молодой человек, вы с чем-то не согласны? – вдруг задребезжал уже знакомый голос.
Я остановился:
- Нет, почему? Все, что вы сказали – это правда. Только интересно, почему вы выбрали такую тему для разговора? – неожиданно для самого себя добавил я.
- Ну-у, видите ли… - снова задребезжал он, поправил очки за склеенную эпоксидной смолой дужку и дернул кадыком, который затаился среди многочисленных складок шеи.
- Я двадцать семь лет проработал в НИИ связи им. Попова…
- А, это тот, который на Плехановской?
- Да-да, именно…
- Там теперь торговый центр, «Эльдорадость», - трагически добавил второй дед и утер лоб кружевным платком.
- «Эльдогадость»! – пытаясь быть злобным, выпалил старик в очках, лязгнув вставными челюстями. Затем он извлек из кармана затертую серебристую фляжку с гравированным гончим псом посередине и сделал продолжительный глоток, при этом благодарно поморщившись.
- Теплая? – вяло поинтересовался его спутник и, не дожидаясь ответа, забрал фляжку. Он тоже глотнул, уткнулся носом в локоть и не глядя протянул ее мне.
- Э, не! Я, пожалуй, пас…
- Вы-ы-ыпей! – обезоруживающе прошамкал хозяин фляжки и заговорщически улыбнулся.
- Ну ладно, - сдался я, богобоязненно покосился на палящее солнце и приложился к тоненькому горлышку. Внутрь ко мне хлынула обжигающая волна. Дыханье перехватило, перебило стук сердца. Я чудом не поперхнулся, оторвался от фляжки и мучительно зажмурился. Когда силы вновь вернулись ко мне, я открыл налившиеся слезами глаза и увидел, что оба старичка смотрят на меня с родительским умилением, словно я, их алкоголический детёныш, только что сделал первые спиртосодержащие шаги.
- Ну как? – наконец спросил тот, что был в шляпе.
- Ядерная вещь, - просипел я, потеряв октаву голоса. – Что это?
- Что это? – обратился он к ветерану НИИ связи.
- Крепленая анисовая водка, - ответил он таким уверенным тоном, словно это само собой разумелось.
- Крепленая водка?! – сипло ужаснулся я.
- Естессьно! – беззаботно отвечал старикан и в этот момент на морщинистом лице, словно на фотобумаге, погруженной в реактив, проступило все его алкогольное прошлое, настоящее и, надо думать, непродолжительное будущее.
Мимо нас проползла молодая семья из трех человек. Несчастный отец семейства тащил на себе (как и многие другие) сумки, чью сохранность не доверили переменчивой стихии и утлой лодчонке. Он завистливо покосился на наш алкогольный экспромт и проковылял дальше.
- Так почему Интернет? – спросил я, вяло ужаснувшись так быстро дрогнувшему голосу. Веки потяжелели, а в голове поселилась радостная легкость.
- Ну, это же по моей части! Связь ведь, правильно? – не в пример мне, твердым голосом вещал дед.
- Так в вашу бытность Интернета не было! – уже пьяно возразил я и жалобно обвел глазами пейзаж. Я вдруг подумал, что если сейчас упаду здесь, то меня никто не поднимет и я умру среди этих сосенок, обрывов, валунов и прибоя. Труп мой расклюют грифы, а остатки утащат в море крабы.
- Блин, какие грифы?.. Тут нет грифов! – чуть слышно сказал я сам себе и первый раз качнулся.
- Ладно, я пойду! – заплетающимся языком сказал я: последний трезвый кусочек мозга приказывал уносить ноги от всего этого Интернета, НИИ связи им. Попова, его пропитых сотрудников и горячей анисовой водки.
Не дожидаясь ответа, я поплелся на ватных ногах по нашей каменистой стезе. В глазах все плыло, голова начинала болеть – нудно и безысходно, а под ребрами появилось противное ощущение неизбежной рвоты. Последнее, что я помнил – это то, как я тер ушибленную коленку, лежа на земле, и пытался зачем-то прикладывать к ней горячую гальку.
… - Заберите его! У него же тепловой удар!
- Мам, я еще немного посплю, ладно?...
Веки мои поднимались тяжело и мучительно. Каждый миллиметр их пути давался мне с жутким усилием. Голова раскалывалась, а во рту обнаружилась такая сухость, которой позавидовала бы любая реклама гигиенических тампонов. Я двинул головой, но ее содержимое отозвалось серией десятибалльных сейсмических катаклизмов. Я провел языком по запекшимся губам и, наконец, решил, что пора бы поблагодарить Господа за оставленную жизнь. Только я собирался подумать что-то христиански-смиренное, как свет перед моими глазами померк, а вместо него образовался чей-то внушительный силуэт.
- Ну, что, живой? – раздался до боли в спине знакомый женский голос: от явившихся в воображении котлет к горлу подкатил однозначный ком. Нет, Господи, лучше бы ты унес меня оттуда, с пляжа, на своей божественной колеснице!
- Да вроде того…. – выдавил я и часто задышал.
- Ну ты и алкаш! – хохотнула моя автобусная соседка. – Вроде моего Ростика – тот тоже хлебал - дай дорогу.
- Вроде кого?
- Ро-о-ост! - издевательским тоном протянула она, - муж мой третий и завершающий. Он, знаешь ли, был…
- Полин Сергеевна, оставьте его пока. Потом расскажите историю своей жизни, - вмешался приятный низкий женский голос. Рядом с усатым силуэтом (как нарисовал его мне мой отравленный анисом мозг) возник контур габаритами много меньше и изящней. До носа донесся слабый запах ландыша.
- А, вот ей спасибо скажи! – вдруг заговорила усатая тетя. – Это Юлечка тебя с того света вытянула!
- Да типун вам! – серьезно парировал приятный голос. – Ну, - она присела около меня, - как самочувствие?
- Погано… - я собрал волю в кулак и сфокусировался на своей собеседнице. Мне хватило одного взгляда – в груди что-то гулко треснуло, словно переспевший арбуз, а затем осыпалось с легким звоном разбитой елочной игрушки.
- Что это у меня на голове? – я почувствовал нечто инородное на своем лбу.
- Мокрое полотенце, - буркнула почему-то погрустневшая тетя Полина.
- Есть вода?
- На, пей, - проговорил мужской голос со стороны и у губ появилось горлышко пластиковой бутылки.
- Отнесите его в палатку, пожалуйста… - доносились до меня отрывки фраз. – Что ж поделаешь: клятва Гиппократа!... Да не совсем врач… С трупами больше…
«Какими еще трупами?» - вяло вопрошал я сам себя, пока меня тащили в палатку. «Подождите, так, может, я умер?!» - хотел уже вслух отчаятся я, но тут меня уложили под сень полога, голова моя коснулась прохлады пахнувшей складской затхлостью подушки и все закрутилось в пьяном водовороте, уносящем в забытье.
Как и подобает перебравшему человеку, организм мой потребовал воды – оттого я и проснулся. Голова болела намного меньше – впрочем, свое святое место боль жеманно уступала тяжести, больше похожей на наступающий атлантический циклон. Отодрав присохший язык от нёба, я вдруг понял, что воды-то у меня и нет – и сумок моих, где были остатки газировки, тоже нет. Жажда же была такой силы, что за кружку воды сейчас я был готов отдать свою почку, печень и прочую требуху – на выбор. Только дайте попить!! Не чувствуя в себе сил подняться и не зная, куда идти, я скоромно подумал, что, конечно, это будет глупая смерть – еще глупее той, что могла постичь меня на солнцепеке. Ведь меня подобрали, принесли, выходили – да еще не кто-нибудь, а прелестная спасительница Юля, которая почему-то предпочитает общаться с трупами… И вот, уложив меня в палатку, счастливые в избавлении от меня пилигримы не сделали последнего, самого важного – не оставили попить. Как глупо… От безысходности у меня даже защипало в носу, а в горле, как в детстве, сделалось тесно и больно. Но тут моя рука, дернувшаяся в прощальной агонии, упала на что-то прохладное и пластиковое. Да! Да!!! Это вода! Я судорожно открутил пробку и махом выкатил в себя около литра выдохшейся минералки. Когда последняя капля исчезла в моей высушенной утробе, я обессилено уронил руку с опустевшей тарой и лежал, благодарно чувствуя растекающуюся по нутру живительную влагу.
Снаружи уже было темно. Я закрыл глаза и прислушался. Оказалось, мир вокруг жил и, похоже, веселился. Где-то неподалеку гундосил магнитофон, еще дальше слышались басы какой-то мелодии, словно мы приехали отдыхать к самому сердцу земли и вот теперь оно гулко сокращается в такт песне, «прокачивая» низкие частоты. Время от времени раздавались озорные визги и крики, там, где-то возле исполинского сердца. Внезапно совсем рядом с моей палаткой раздались суетливые шаги вместе с чьим-то неспокойным дыханием. За наступившей на секунду тишиной раздался характерный женский визг (который обычно сопровождает грубоватое, но желанное мужское приставание).
- Ну Слав…ну подожди… - послышался задыхающийся под чьим-то натиском женский голос, который получил в ответ довольное урчание хищника, загнавшего добычу.
- Ну что ты делаешь… - хихикнул снова голос, а потом вдруг сменился дрожащим вдохом.
«Этого еще не хватало!» - подумал я, когда мои последние сомнения по поводу происходящего рассеялись. Ну уж нет! Памятуя о мужской солидарности, я решил прервать все происходящее в самом зародыше. «Иначе зародыш будет у них!» - мелькнула у меня в голове обнадеживающая по своей двоякости мысль, вслед за которой я разразился самым мерзким туберкулезным кашлем, на который только был способен, сдобрил его стариковским ворчанием и хорошей порцией невнятных проклятий. Моя чахоточная увертюра подействовала сразу: возня и междометия за стенкой палатки сначала резко стихли, вслед за этим мужской голос в непечатном формате озвучил свое отношение ко всему произошедшему, а потом раздались шаги обратно вниз.
- Нечего!.. Устроили тут! – чуть слышно пробуробил я сам себе, все еще не отделавшись от примеренных на себя манер сварливого пенсионера.
Утро следующего дня наступило для меня в тот момент, когда неугомонное южное солнце, едва успев скрыться за подрагивающим морским горизонтом, объявилось вновь, просочившись в мою палатку дразнящим лучом, который упрямо светил прямо в глаз.
Я передвинулся чуть в сторону и открыл глаза. Жизнь показалась мне прекрасной, а встреча с лучом, который преодолел миллиарды километров – судьбоносной. Я не знал, в чем заключается его великая миссия, но почему-то был уверен, что вскоре она раскроется. Тело мое, все еще жалобно сжимавшееся от одной мысли про спиртное, в остальном пришло в норму. Я чуть посидел в своем новом жилище и затем выбрался на свет Божий.
В разгаре было раннее южное утро – то самое, когда в вершинах корабельных сосен еще таится последний ночной туман, по низинам стелется прохлада, а птицы упиваются победой над поверженной ночью. Рядом с палаткой обнаружились мои сумки – неистово развороченные и истерзанные. Я скупо посетовал на процветающее здесь воровство и мародерство, затолкал обратно разбросанные вещи и выкинул в лес остатки крекеров, которые были раскиданы в радиусе метра.
- Да, хорошенькое начало! – буркнул я себе под нос и отправился вниз по тропинке.
Я спускался мимо расставленных палаток, затушенных кострищ, пустых пивных бутылок, прошел мимо вчерашнего гигантского сердца – грубовато сколоченного бара – и наконец вышел к морю.
Что ж, ради этого стоило почти два дня терпеть «фашистский» автобус времен крушения Берлинской стены, неугомонную соседку с котлетами и крепленую анисовую водку.
Впрочем, нет смысла описывать утреннее море и безоблачное небо над ним. Зачем? Все это нужно увидеть и почувствовать. Почувствовать, что именно ради такого момента стоило жить все предыдущие дни и месяцы, проводить их в душной борьбе и суете, не оставляющих времени на мечту. И вот сейчас, здесь, у всего предыдущего городского мракобесия появился смысл и оправдание. Как луч солнца пролетел галактики и созвездия, чтобы на крошечной планете разбудить меня в моей провисшей оранжевой палатке, так и все силы городского ада душили лишь затем, чтобы сейчас я ощутил, что нашел от них панацею и избавление.
- Ну что, оклемался? – раздался знакомый голос.
Я обернулся – позади стояла Надя. На ней были джинсовые шортики, купальник, на ногах – сланцы. Она крутила в руке тюбик крема для загара, а подмышкой держала полотенце.
- Да вроде того! А ты чего не спишь?
- Что-то не спится. Да к тому же решила позагорать – с утра солнце мягкое.
Ее лицо еще хранило следы недавнего сна. Она словно нехотя то ли улыбалась, то ли щурилась от яркого солнца и, прикрывая один глаз, посматривала на меня.
- Так ты идешь загорать? – я развернулся к ней на валуне.
- Да, - ответила она чуть кокетливо и потянулась. – Пойдешь со мной?
- Вообще-то после вчерашнего солнечных ванн мне хватило на всю оставшуюся жизнь… - начал я занудно. Впрочем, при мысли о палящем солнце во мне и впрямь колыхнулось что-то тревожно-предостерегающее.
- То есть кремом мне самой себя растирать? – спросила она, улыбнувшись и скрестив руки под своей юной, чуть обозначившейся грудью. При этом взгляд ее выражал упорную внутреннюю борьбу между последней надеждой на мою понятливость и уже готовому к рождению разочарованию во мне и всем мужском населении в принципе.
- Ну, от хорошего вина не откажусь – тем более в хорошей компании! – ответил я репликой из известного фильма и поднялся с камня. – Только учти – я беру недешево!
- Ничего, договоримся! – крутанула она «хвостом», хихикнула, и пошла вперед, пытаясь изобразить грациозные волны своего молодого, покрывшегося отчего-то вдруг мурашками тела.
Мы брели по пустому утреннему пляжу, дикому и неухоженному, как постперестроечная российская экономика (почему-то именно это сравнение пришло мне в голову, когда я то перешагивал через обтянутые высохшим мхом валуны, то балансировал на выжженном солнцем, словно гигантской кости, сучковатом топляке). Я шел и не мог придумать название этому месту. Это, конечно, не рай – в земном понимании: нет белоснежного песка, кораллового мелководья с пугливыми стайками разноцветных рыбок, нет степенно покачивающихся пальм и застывшего в воде, словно гигантская цапля, длинноногого бунгало. Наконец, рядом со мной не знойная островитянка с порцией мохито и в набедренной повязке, а заспанная старшеклассница, у которой в голове – непрочитанная программа заданной на лето литературы и еще черт знает какой подростковый хлам. Нет, это определенно не рай. Скорее, райское чистилище: еще не Эдем, но уже и не городская преисподняя.
Что ж, пусть будет так.
- Ну, и что ты молчишь? – кокетливо обернулась она и посмотрела на меня.
- Думаю, что тебе не хватает порции мохито и набедренной повязки.
- М-м-м? – удивленно и в то же время довольно подняла она брови. – От мохито я бы сейчас не отказалась. А там уж хоть с повязкой, хоть без нее… - загадочно протянула она и стрельнула глазами через плечо.
- Нам далеко еще? – учтиво спросил я, рассматривая приближающуюся по побережью точку.
- Да, в общем-то, пришли!
Она расстелила на берегу махровое полотенце с изображенным щенком далматинца, который приобрел на этом текстиле титанические размеры, и грациозно опустилась на него. Надя легла ничком, подложив под голову сложенные ладони, и некоторое время смотрела далматинцу прямо в махровый глаз. Потом она повернула голову в мою сторону и похлопала по свободному краю полотенца:
- Ложись!..
- Кто? Я?! – дурашливо застеснялся я, ткнув себя пальцем в грудь.
В ответ она рассмеялась и, блеснув глазами, закивала головой. Я присел на край полотенца, обхватив колени руками.
- Бли-и-иже! – протянула она на манер киплинговского удава.
- А ближе боюсь, - сморозил я, хотя почувствовал, что определенная часть меня уже явно ничего не боится.
- Разотрешь меня? – томно поинтересовалась Надя.
- Растереть тебе? – борзея на глазах, переспросил я.
- Меня! – смеясь, поправила она. - Дурачок! – хихикнула Надя далматинцу в глаз и затем протянула мне тюбик с кремом для загара.
Я покосился в ту сторону, где до этого видел неопознанное движущееся тело, которое в свете разворачивающейся интриги было весьма некстати, и обнаружил теперь маленького человечка, вздрагивающего вдали в своем одиноком беге.
«Кто-то опять убегает от инфаркта» - подумал я и выдавил с непотребным хлюпаньем содержимое флакона.
Крем для загара оказался прозрачной подрагивающей субстанцией с чуть заметным приятным ароматом. Я растер по ладоням выдавленное из тюбика и, замерев на секунду над нетерпеливо мелко вздрагивающей спиной своей спутницы, прикоснулся к ее коже.
- Хватит пока, - вдруг сказала она, словно эта фраза нечаянно выпала из нее.
Произнесено это было, когда мои руки, на мгновение малодушно дрогнувшие, перешли со спины на ее ягодицы, которые оказались «сейсмически» неспокойными и в ответ упруго колыхнулись.
- Так подгорят же…пирожки, - осекся я и отстранился.
- Не подгорят, - спокойно ответила Надя и притихла.
Мы замолчали.
- Тогда мне пора, - выдержав для приличия паузу, сказал я: обиженным неудачником выглядеть не хотелось.
- Но мне скучно одной! – вдруг жалобно пропела она и легко взяла меня за руку. – И страшно…
- Страшно?
- Ну просто… страшно.
- Не бойся, девочка: это всего лишь ветка стучится в окно! – ответил я переиначенными словами из «Лесного царя», поднялся и зашагал обратно к лагерю.
Первые метры я чувствовал немой взгляд в спину. Затем раздалось:
- Завтрак в девять! Займешь мне место?
Я развернулся и посмотрел назад. Там, придавив собой несчастного в своем банном уделе пятнистого щенка, на манер древнегреческой богини - на боку - лежала Надя. Впрочем, божественного в ней было только сходство ее изгибов с очертаниями тел античных хозяек Олимпа. Все остальное – поведение и характер, как мне показалось в то утро, происходило исключительно из мест вечных мук и страданий.
- Да я сам здесь еще ничего не знаю – себе бы местечко застолбить!
- Ну ты уж постарайся! А я в долгу не останусь, - игриво ответила она и легко оттянула бретельку верхней половины купальника.
«Господи, за что ж наказание такое?» - мучительно подумал я, начав совершенно справедливо опасаться за безмятежность своего отдыха.
«Наверное, нужно было брать котлеты в автобусе – это она за тетку свою мстит теперь» - вдруг осенило меня.
- Хорошо. Будет тебе место в оркестровой яме, - сказал я и пошел дальше.
Когда я уже подходил к затертой, подгнившей лесенке, ведущей с пляжа наверх, к лагерю, меня, наконец, нагнал человек, чей увеличивающийся с каждой минутой силуэт мелькал во время моего неудалого массажа. Услышав за спиной нарастающий хруст гальки, я инстинктивно обернулся и увидел его. Странно, в этот момент я подумал не о том, зачем он бежит и куда. Я вдруг понял, что любой человек, встречающийся на нашем жизненном пути – вот такой одинокий безымянный беглец: сначала появляется вдали, потом приближается, становятся различимыми его очертания, затем он, наконец, оказывается совсем рядом. Он такой, какой есть: усталый, потный, с рюкзаком за спиной, в коротких марафонских шортах и стоптанных кроссовках. И только начинаешь этого незнакомца рассматривать, разгадывать, узнавать – видишь взмокшую, прилипшую к груди майку с эмблемой прошлогоднего всероссийского симпозиума стоматологов, замечаешь потускневшее обручальное кольцо, обвившее палец мертвой хваткой – словом, те детали, которые приоткрывают завесу жизни незнакомца, как он уже, обогнав, наоборот начинает уменьшаться, пока опять не превратится в точку на берегу.
Я могу пропустить его, а могу догнать. Но надо ли? Пропустить – значит, расстаться навсегда. Догнать – значит, остаться. Тоже навсегда.
Ты
Когда я поднялся по лестнице и оказался в угодьях нашей туристической общины, то выяснилось, что утро наступило уже у большинства отдыхающих. Впрочем, выражалось это у всех по-разному. Прежде всего, единственная деревянная постройка нашей палаточной деревеньки, принадлежавшая русалке Оле и ее немногословному помощнику, который обнаружился уже здесь, по прибытии, дала о себе знать однозначной внутренней возней, на которую способны только сохранившие свежесть отношений пары. Домик сей располагался на краю кемпинга, у самой лесенки, так что его обитатели особо ничего не стыдились, полагаясь на маскирующий шум прибоя, итоги сексуальной революции и свободомыслие окружающих. Проходя мимо скрипа высохшего топчана и полуобморочных междометий, я вспомнил своих давнишних соседей, космически тупых, но счастливых в обществе друг друга молодых людей: пекаря Люды и грузчика Антона. Случилось так, что они поженились. Впрочем, нет: в женитьбе, как и в любви, один из двух обязательно обманывает – один женится, другой – женит. В случае того пролетарского тандема ведомой шестерней был юный грузчик Антон, а ведущей – ветеран абортов Люда. Но, как бы там ни было, объединившись территориально, то есть поселившись у меня за стеной, они стали чрезвычайно часто объединяться телесно. И ладно, если бы делали они это по-коммунальному тихо и незаметно. Но нет! Они опять-таки обманывали друг друга: Антон представлял в своих руках не затертую, словно переходящий кубок, подругу, а стройную, но неприступную, как курс сопромата, заведующую производством Анжелу Викторовну; Люба же, ни много ни мало, фантазировала, что вся эта квартира – их собственная. В общем, булгаковский Воланд в очередной раз оказался прав: «Люди как люди… Только квартирный вопрос их испортил». В конечном счете, несмотря на пропасть между их мечтами, итог получался бурным, многоголосым и продолжительным. Едина плоть они становились в своей комнатушке, в ванной, на кухне. На что они рассчитывали, делая все это в местах общественного пользования – неизвестно, но соседи, в числе которых числился и я, блюли негласный кодекс, честно высиживая их «брачный сезон» в своих «норах», засунув головы под подушки или делая телевизор громче. Но суть всей этой истории в том, что после отгремевшей свадьбы слившиеся в едином семейном экстазе пекарь и грузчик все реже стали будоражить квартирную общественность своими «хлебобулочными» оргиями, а спустя несколько месяцев и вовсе затихли, что, естественно, не значило, что их пропахшее ржаной опарой брачное ложе окончательно остыло. Однако ж эта история еще раз подтвердила тот факт, что страсть и время – понятия обратные друг другу.
По-мужски позавидовав «ведущей шестерне» развернувшихся в домике возвратно-поступательных движений, я двинулся дальше. Выставив на всеобщее обозрение выцвевший синий якорь, наколотый на плече, на подмостках своей палатки курил вчерашний недоверчивый мужик, державший за руку огненно-рыжего пацана. Курил он так, словно завтракал сигаретными затяжками: клубы дыма он не втягивал в себя, а проглатывал (по крайней мере, создавалось такое ощущение), причем делал это степенно и размеренно. Он смотрел на все вокруг так, будто знал об окружающем немного больше, чем все остальные. Я вообще давно заметил, что человеческие глаза – это не просто зеркало души. Разрез глаз, их цвет, размер, кажущиеся на первый взгляд заурядными анатомическими нюансами, на самом деле - закодированная информация предыдущих лет, событий и происшествий в жизни человека.
- Ну что, отживел? – раздался вопрос со стороны выцветшего якоря, когда я уже собирался пройти мимо. - Ну ты, паря, даешь! Нахлебался – только в путь! С радости, что ли?
- Это вы мне вчера воды дали?
Он «съел» еще одну затяжку, до серой пустоты втянув щеки, и затушил бычок в банке из-под кофе.
- Я. А ты что, помнишь что ли чего-то?
- Да так… Кусками. Спасибо за воду.
- Не за что.
Он заглянул в палатку:
- Ну, морячок, подъем! – тормошил он кого-то. – Завтрак пропустишь!
- А где здесь столовая? – поинтересовался я.
- Туда, по тропинке, - он показал в сторону сбившихся в кучу общественных туалетов – серых и несчастных в своем предназначении. Я на секунду задержал на моем спасителе взгляд, готовый вслед за ним рассмеяться шутке про кухню, но мой новый знакомый остался также серьезен.
«Ясно – где же еще кухне быть!» – подумал я и отправился по указанной дороге.
После завтрака, который напомнил мне родную институтскую столовую совершенно прозрачным, еле сладким чаем, куцыми порциями плова и толком не отмытыми от «Фэйри» ложками, я решил привести в порядок свои вещи, над которыми вчера ночью кто-то подло надругался, пользуясь моей беспомощностью.
Возвращаясь вверх по склону, я увидел ветерана НИИ связи, который сидел на помосте палатки с лицом доброго волшебника, который уже устал творить добро и вспоминает, как же делается что-нибудь плохое. Дед смотрел на мир с мудростью и спокойствием уверенного в себе алкоголика и тихо курил, никого не замечая вокруг. При виде заслуженного работника советских телекоммуникаций внутри у меня что-то предостерегающе напряглось. Пользуясь утренним ступором деда, я прошел мимо и, слава Богу, остался незамеченным.
Мой брезентовый домик цвета переспевшего апельсина располагался на самом краю нашего кемпинга. Справедливости ради стоит заметить, что я знал куда еду и пятизвездочного отеля увидеть даже и не собирался. Что нельзя сказать о других отдыхающих. Как мне потом рассказали, пока я лежал при смерти, отравленный денатуратом им. Попова, на здешнем лобном месте, располагавшемся возле бара, развернулся маленький скандал. Устроили его две девушки, которые пришли в ужас от местных условий: жизни в палатках, общего душа и нарядов на кухню. Самое интересное, что я их знал: около полугода назад мы, познакомившись в парке, в тот же вечер устроили маленький загул, переместившись в жутчайшее кафе, больше напоминавшее салун Дикого Запада: пока мы в течение часа тянули разбавленное пиво, там произошло три драки, два раза подъезжала милиция и один раз – «скорая». Когда мы ушли, я искренне удивился, что с нами ничего не произошло. Впрочем, тем вечером мы и ограничились. В автобусе я их узнал сразу, а они, взглянув в мою сторону, сделали вид, что первый раз меня видят. Вот они-то и устроили сцену, потом собрали свои вещи и переместились на ближайшую турбазу под Пшадой.
То, что мне выделили «однушку» на самом краю, меня особо не задевало: спасибо, что хоть здесь пристроили. Я посмотрел вверх: склон, заросший папоротниками и волчьей ягодой, терялся среди могучих сосен и кряжистых дубов. «В общем, удар от набегов вражеских племен первым приму я» - подумалось мне, а в голове всплыли кадры из старых голливудских вестернов времен Клинта Иствуда.
Неподалеку расположился «вигвам» моих соседей по автобусу: кто-то (но я явно не Надя) уже успел постирать вещи и теперь на веревке, протянутой от палатки к дереву, обтекал безразмерный бюстгальтер и прочие подробности женского гардероба титанических размеров.
По другую сторону, за раскидистым кустом ореха, поселилась, очевидно, бабушка с внучкой. Последней было лет десять, за завтраком она отказывалась решительно от всего, обводя собравшихся взглядом узника концлагеря. Бабуля же была из тех, кто всю молодость провел в походах где-нибудь на Домбае с рюкзаком за спиной, ледорубом и песнями Визбора про качнувшийся купол неба. Такие навсегда остаются в состоянии перманентного похода, так что и сейчас она, несмотря на уже очевидную старость, все еще молодилась, одевала исключительно коротенькие легкоатлетические шорты и белоснежные кроссовки. Все это завершалось обтягивающей майкой и бейсболкой. Впрочем, ноги у нее и впрямь были могучие, покорившие, очевидно, не один горный перевал. В итоге, оптимистичная и развеселая до отвращения экс-альпинистка напоминала эконом-вариант Надежды Бабкиной, эдакий прототип, финансирование которого прекратилось на этапе пластической хирургии и косметологии.
А за ними… Да, это была она. О том, что на сером от дождей «крылечке» сидит моя спасительница Юля, я скорее не догадался, а почувствовал. Я смотрел на нее в профиль, и это, видит Бог, был прекрасный профиль. Она читала книжку, иногда поправляя изящные очки в прямоугольной оправе. И я решился.
- Привет… - я показался из-за куста орешника в своей тельняшке а-ля «поножовщина в коммуналке» и белесых джинсах.
Юля подняла глаза, посмотрела на меня поверх очков и тонко улыбнулась.
- Привет! – раздался низкий приятный голос из «ужасного далека», всколыхнувший во мне древнейшее чувство приближающейся смерти, от которого собаки начинают рыть ямы, страусы засовывают голову в песок, а люди шарят рукой в поисках спасительной «минералки».
- Я, собственно, хотел сказать спасибо за вчерашний день. Не знаю, почему так произошло. Я вообще трезвенник.
- Я знаю, - она сняла очки и отложила книгу.
- Да? И откуда же?
- Ну, у меня же медицинское образование – глаз намётан.
- Только ты почему-то с трупами больше общаешься, - вспомнил я вчерашнюю загадку.
- Да, я патологоанатом, - ответила она и показала обложку книги. На старом фолианте, с жирным пятном в углу, было лаконично написано: «Судебная медицина».
- То есть ты режешь трупы? – спросил я, не веря тому, что эта милая миниатюрная девушка с изящными руками вскрывает вздувшихся утопленников.
- Да, - просто ответила она.
- Очень интересно… - растерянно ответил я и замолчал.
- Хочешь почитать? – она протянула мне развернутую книгу, на странице которой мелькнул красочный, прецензиозно-подробный рисунок чего-то необратимо разложившегося. Меня, честно сказать, всегда интересовал вопрос, кто выполняет иллюстрации к таким книгам, а также прочим атласам и справочникам, где необходимо максимально подробно прорисовать всякую неизбежную в медицинской практике мерзость.
- Нет, спасибо, - я сглотнул ком в горле. – У меня с собой «Чук и Гек».
Она улыбнулась.
- Юля, - представилась девушка.
У меня чуть было не вырвалось «Я знаю».
- Виталий.
- Очень приятно.
- Это вопрос?
Она на секунду смутилась, а затем рассмеялась.
- Нет, это утверждение, - наконец, сказала Юля и, смахнув из уголка глаза капельку сатирической слезы, взглянула на меня как-то по-новому, словно после долгого ничего не обещающего копания по карте с крестиком ее лопата наконец-то ударилась во что-то обнадеживающе-гулкое.
Я смотрел на нее и чувствовал, как мы, два человека, разделенные до этого расстояниями и обстоятельствами, долгими днями и ночами крутившие ручку настройки своих «радиостанций», вдруг услышали друг друга в этом коротком диалоге про вопрос и утверждение, словно это был пароль и ответ на него.
- Собственно… вот, - неопределенно протянул я, поняв, что список нейтральных тем исчерпан, а уходить и прощаться так не хочется.
- Пойдешь в Криницу? – вдруг спросила она.
- Зачем? – вырвалось у меня, но затем я сразу же поправился: - Да, конечно! Пойду!
- Тогда через полчаса – у лестницы.
- Через полчаса? Это мало! Давай минут через тридцать?
Она опять засмеялась, уткнувшись в книгу, и несколько секунд лишь беззвучно вздрагивала плечами.
- Так, хватит меня смешить! – наконец, проговорила она деланно-строгим голосом, - Ну с тобой не соскучишься! Через тридцать минут, - она снова прыснула смехом, - у лестницы.
- Так точно! – ответил я и исчез за орешником.
Оказавшись в своей палатке, я щучкой «нырнул» в истерзанные сумки, извлек оттуда уцелевшие в своей отглаженности еще с Воронежа брюки, извернувшись, надел их, нацепил скомканную в углу рубашку, которая, к счастью, почему-то не помялась, и уже через десять минут был в условленном месте. Проходившие мимо меня расслабленные отпускники, позволяющие себе из одежды максимум плавки, шорты или купальник, с удивлением смотрели на мой наряд. Те, кто узнал во мне вчерашнее разбитое спиртным тело, наверняка окончательно уверовали в мою «ненормальность». Но что мне их домыслы, если сейчас я пойду в неведомую Криницу с девушкой, которая…
- Вита-а-алик! – раздался со спины загадочно-удивленный голос наверняка уже обгоревшей школьницы.
- О, привет… - я тут же скис, проклиная судьбу.
- И куда ты так нарядился?
- Купаться.
- Ну не ври мне…- она невесомо облокотилась на мое плечо, делая вид, что поправляет задник босоножки. – Ну? Куда мы пойдем?
- Мы?
- Мы! – босоножку она поправила, но руку не убрала.
Я покосился на лестницу и скис окончательно: там уже спускалась Юля.
- А-а, вот в чем дело…- то ли вопросительно, то ли утверждающе протянула Надя и помертвела лицом, как это обычно делают девушки, впервые изучая внешность возникшей «третьей стороны».
Юля, заметив, что я не один, не повела даже и бровью и легко подошла к нам, бесшумно ступая шлепанцами на пробковой подошве.
- Ну, мы идем? – поинтересовалась она и поправила очки.
- Да, мы идем? – с другой стороны спросила Надя, по-хозяйски оперевшись на меня.
- Вообще-то, мы вдвоем собирались, - начал я, снимая ее руку. – Понимаешь? Вдвоем! – я покрутил перед ней латинской V, получившейся из указательного и среднего пальцев.
- Вдвоем?.. – грустно протянула она. И вдруг совсем по-детски захныкала, обвив мне шею руками: - Виталечка, зайка, купи мне что-нибудь вкусненькое! Ну пожа-а-алуйста! – запела она совсем детским голоском и даже притопнула ногой.
Я покосился на Юлю: она, отвернувшись от всего происходящего, медленно шла по гальке.
Я силой сдернул ее руки и, не говоря ни слова, пошел вслед за погрустневшим патологоанатомом.
- Даже не знаю, с чего начать… - виновато сказал я, когда догнал ее.
- Ну, начни с того, как ты вчера умудрился принять горячительное на таком солнцепеке?
- А, с этого… - я сделал недоуменную паузу. – Да деды какие-то по дороге с пути истинного сбили: выпей да выпей! Я-то подумал, что от одного глотка ничего не будет. Однако ж…
- Ну что ж ты, взрослый мальчик, барышни к тебе вон липнут, а водку пьешь в такую жару!
- Да это совсем не то, что… - начал я горячо, заготовив к этому моменту уже кое-какие оправдания сумасбродности местной старшеклассницы.
- Тс-с-с! – она приложила палец к губам и чуть прикрыла глаза. – Ну что ты оправдываешься? Мы ж с тобой знакомы только час, а уже какие-то объяснения.
- Час?.. – глухо переспросил я то ли самого себя, то ли ее, подумав, что на самом деле я ее знаю, кажется, уже давным-давно.
- Ну, может и больше… - словно прочитав мои мысли, ответила она и протянула мне руку, собираясь пройти по длинному валуну.
Вернулись мы уже часа в четыре дня, уставшие и измученные солнцем, острейшими голубцами, которыми нас угощали на рынке, и бесчисленным количеством «наперстков» вина, наливавшихся «на пробу». Еще я мучился от набухавшего внутри чувства томления души и плоти – и не ясно, что у меня томилось больше. Казалось, что ради такого случая сам малыш Эрот, бросив лук и стрелы, спустился ко мне в сердце, уселся за рукояти давно заржавевшей лебедки и принялся тянуть струны, чтобы в конце концов взять на них финальный аккорд.
- Спасибо, - она приняла свою дыню, которую я тащил с Криницы. – Все, я в душ – и спать.
- Тебе спинку не потереть? – выпалил я, окончательно одурев от аромата ее кожи, который вдруг донесся до меня.
- Ишь ты, шустрый какой!
- Да нет… - мне стало вдруг стыдно за свою наглость.
- Так «да» или «нет»?
- Да!
- А вот и не угадал: «нет»! – кокетливо парировала она. А потом вдруг приблизилась ко мне так близко, что даже ладонь не уместилась бы между нами: - Ты умеешь ждать?
- Да вроде того… - по-моему, от аромата вина и ее уставшего тела глаза мои безумно вылезли наружу.
- Вот и жди, - она ласково коснулась пальцем кончика моего носа. – Запомни: вино со временем становится только лучше!
- А долго еще? – совсем отупев, жалобно спросил я.
В ответ она медленно коснулась губами моей оцепеневшей вместе со всем телом щеки, развернулась и пошла вверх по лестнице.
- Да, и еще, - она вдруг развернулась. – Сегодня вечером, часов в десять, приходи сюда, на пляж: мы тут костер жжем по-соседски. Придешь?
- Всенепременно!
Она уже исчезла среди разноцветных палаток, я все стоял на месте, думая, насколько непредсказуема все-таки жизнь. Затем я скинул с себя мокрую от пота рубашку, закатанные до колен брюки и с разбегу плюхнулся в море. Я отплыл подальше от берега, набрал воздуха и стал медленно погружаться в прохладный гулкий полумрак.
Очутившись в своей палатке, я заснул, как только моя голова коснулась плоской подушки, которую я укрыл заботливо и пророчески выданной мне мамой в дорогу наволочкой. Сон мой был тревожен, как вечерний фильм на канале ТНТ, который постоянно прерывается на рекламу. Но в какой-то момент я, что называется, провалился. И в этом провале мне снился сон, будто я подхожу к Юле, останавливаюсь около нее и спрашиваю:
- Это ты?
Она поднимает голову, смотрит поверх очков и отвечает:
- Да, это я.
- Ну тогда - здравствуй!
Мы
Разбудил меня, как это обычно и бывает, комар. Сначала тревожный писк раздался где-то высоко под пологом, но затем кровожадное насекомое стало пикировать на мое разгоряченное тело, которое в его комариных глазах выглядело одним большим комплексным обедом. Самое ужасное то, что звук комара спросонья становится как бы объемным и невозможно определить, куда именно снижается кровосос. Наконец, писк раздался над самым ухом и я отчего-то совершенно отчаянно саданул себя по этому месту, надеясь прикончить комара раз и навсегда. Но комар, вяло ужаснувшись минувшей смерти, стал от греха подальше подниматься обратно вверх, ну а я после такого хука заснуть уже не смог.
Часы показывали без десяти девять. Я жадно прикончил остатки газировки и съел лаваш. Внизу снова билось «сердце», но теперь уже я мог туда сходить. Одевшись, я вышел на улицу. Смеркалось. Народ гулял и веселился. Мои соседи по автобусу в лице усатой тети и Надиной мамы отчаянно рубились в карты, причем мат иногда проскакивал такой лингвистической силы и новизны, какой я не слышал за все годы службы в одном из самых матерных подразделений нашего государства – милиции. Кто-то стирал одежду под тихий аккомпанемент магнитофона. Ниже кружком вокруг маленького костерка сидела довольно большая компания, потреблявшая местное винцо и истребившая его, судя по отвязному смеху, уже немалое количество. Увидел я и своих мучителей-дедов: они скромно разливали что-то темное по пластиковым стаканчикам, вещая дребезжащим голосом про похороненную идею лазерной телефонной связи бабульке-альпинистке.
Бар, который словно в сказке, из дневного серого чудища ночью превратился в голосистого распрекрасного принца, ухал последними хитами «большой земли». За пультом, который оказался обычным проигрывателем с усилителем, властвовал немногословный сожитель русалки Оли. Я изучил куцый прейскурант и, за неимением альтернативы, взял банку никому не известного «Волжанина». Как оказалось, еще и теплого. Сделав первый благословенный затяжной глоток и почувствовав, как жизнь снова приобретает смысл, я уселся за столик и осмотрелся. Народ, посетивший сие заведение, большей частью сидел и степенно употреблял, вдыхая наполняющийся ароматами и интригой ночной воздух. Впрочем, на пятачке, выделенном для танцев, все же отплясывали две женщины лет эдак по тридцать пять-сорок. Как и подобает, они, в отличие от молодых, танцевали самозабвенно и с самоотдачей, словно это был их последний шанс заявить о себе, своей все еще красоте и молодости. Что удивительно, в баре оказалось много людей, которых я доселе не видел. То ли я их пропустил, когда лежал в анисовом коллапсе у себя в палатке, то ли это та порода людей, которые всю ночь гуляют, а потом весь день спят. Неизвестно.
Допив бездарного «Волжанина», я, сверившись с хронометром, выдвинулся на пляж. Там я и впрямь обнаружил уже пылающий костер, расположившийся недалеко от лестницы. Впрочем, костров по побережью было много и огненная цепочка, словно фары полуночных машин, тянулись достаточно далеко. У костра, который обозначила Юля, был тот мужик с якорем на руке, его огненно-рыжий сынишка и мадам, которая сидела с видом поэтессы, зябко обхватив колени руками. По-моему, она была из тех женщин, для которых с некоторых пор любой, самый пустяковый насморк стал прямым вызовом и оскорблением со стороны сил Природы, а слово «биоэнергокоррекция» приобрело определяющий в жизни смысл. Был еще и какой-то мужичонка с гитарой. Обладатель якоря со знанием дела суетился вокруг костра, лихо ломал иссушенные ветки и кидал их в огонь. Мальчишка крутил у углей насаженный на тростинку кусок хлеба, щурясь от жара и искр.
- Не помешаю? – я подошел к костру и оглядел сидящих.
- Ну только если будешь хорошо себя вести и не употреблять сверх нормы! – с расстановкой и интонацией негласного хозяина мероприятия ответил отец рыжего пацана.
- Да я не буйный, не волнуйтесь, - ответил я, внутри себя посетовав на укрепившуюся за собой «славу» алкоголика.
- Тогда седай! – бодро сказал гитарист и провел по струнам.
- Господи, когда же они успокоятся? – тихо и беззлобно возмутилась «поэтесса», покосившись на соседний костер. А там и впрямь происходило нечто необычное. Вокруг исполинского пламени сидела, завернувшись в простыни наподобие античных тог, почтенная публика, большей частью «за пятьдесят». Они внимательно слушали разошедшегося не на шутку старичка, который, тоже завернувшись в простынь и водрузив на голову пластиковый лавровый венок, стоял и с надрывом декламировал древнеримскую поэзию.
- Ри-имляне! – призывно завывал он, тыча пальцем куда-то в горы, - не вас ли я спасал от варваров безбожных?!
В какие-то только им понятные моменты все сидящие принимались хлопать, а потом снова замолкали. Старичок же, потряхивая тощей обрюзгшей рукой с безвольно болтающимися рудиментами былых мышц, расходился все больше и больше. Все чаще слышалось скрипучее воззвание «О, римляне!», все громче он причитал, взывая к богам и прося у них пощады. Наконец, он закончил, выкрикнув в конце воззвания к будущим поколениям. Когда тирада иссякла, он безвольно повесил голову и замолк в ожидании аплодисментов, которые сразу же и последовали. Впрочем, откуда-то издали донеслось хмельное «ну наконец-то!» и дружный поддерживающий смех.
Когда пробило половину одиннадцатого (а на часы я смотрел так часто, что на меня уже начали коситься), я решил сам сходить к Юле – терпение малодушно сложило свои знамена, а в душе победно запрыгали чертики безрассудства. Вскоре я уже был возле раскидистого куста орешника. Палатка Юли чуть светилась изнутри, словно от включенного фонаря. Я постоял в нерешительности перед входным пологом, а потом, растерявшись на секунду из-за отсутствия косяков и дверей, постучался по деревянным подмосткам.
- Кто там? – донесся ее слабый голос.
- Юль, это я, вчерашний алкоголик. У тебя все в порядке?
В ответ я услышал короткий смешок. Потом она сказала:
- Да я что-то неважно себя чувствую. Давайте без меня сегодня.
- А что с тобой?
- Температура, похоже, немного поднялась. Видимо, теперь я перегрелась.
Услышав эту фразу, я понял: сейчас – или никогда.
- Значит, теперь моя очередь тебя спасать!
С этими словами я откинул полог и забрался на четвереньках к ней в палатку. Внутри пахло детским кремом и каким-то лекарством.
- А ты нахал, амиго! – одобрительно возмутилась она и подтянула одеяло к самому подбородку. Волосы, обычно схваченные в пучок, сейчас у нее были распущены, что придавало ощущение домашней обстановки и раскованности.
- Хочешь пить? – спросил я, скромно присев напротив нее у самого входа.
- Вообще-то да, - после некоторой паузы согласилась она.
- Ну вот видишь: про тепловые удары я знаю все! Я мигом! – сказал я, выскочил из палатки, чтобы купить замеченный в баре абрикосовый сок. Вскоре я уже наливал ей в кружку мутную от мякоти взвесь.
Она пригубила сок и зажмурилась. Я придвинулся к ней и аккуратно положил ладонь на лоб. Она немного вздрогнула и открыла глаза, но голову не убрала, а наоборот, как мне показалось, подалась чуть навстречу.
- «Сергей, ты горишь! Уповай, человече…» - пробубнил я строки Высоцкого и потом громче добавил: - Да, температура очевидна. Измерить бы!
- У тебя есть градусник?
- Нет. Но я обладаю уникальным даром измерения температуры руками. Эта способность передается в нашем роде вот уже девять поколений. Ну как, рискнешь?
- Хорошо, - сказала она спокойно. – Но учти: на врачебную ошибку ты права не имеешь.
С этими словами она сбросила до живота одеяло, под которым обнаружилось полное отсутствие одежды.
- Я можно… глотну? – наконец вымолвил я и потянулся к стакану с соком.
Отпив, я, пытаясь выглядеть серьезным, растер руки и положил их туда, куда мы, мужчины, тянемся всю жизнь, начиная с момента первой кормежки матерью и заканчивая бредовыми старческими идеями с участием «Виагры» или какого-нибудь очередного чудодейственного экзотического корня.
- Ну, доктор, я буду жить? – тяжело задышав, спросила Юля. – Сколько у меня?
- Сорок… - я изобразил на лице мучительное единение с астралом – …семь. С половиной. Вот.
- И что же делать? – она театрально округлила глаза.
- Не бойтесь, миледи, я вас спасу. Благо, мой индийский гуру (при этих словах она засмеялась, прикрыв рот рукой, а другой накрыла мою ладонь, которая по-прежнему «мерила температуру»), который исчез при таинственных обстоятельствах, научил меня мануальной терапии.
- Да вы что?
- Да. Но… - я усомнился на секунду в собственном театре и наглости, - этого мне мало, - я обвел рукой ее оголенный торс. – Самые важные точки располагаются ниже…
- И ты точно знаешь, куда нажимать? – неожиданно серьезно спросила она.
- Да. Я чемпион Воронежа 2001 года по спортивному ориентированию на женщине.
Она помолчала, а потом сказала:
- Ну так как: ты разденешься или мне одеться?
В ответ я стянул через голову рубашку и с ловкостью, которая Гарри Гуддини и не снилась, высвободился из шорт.
Она выключила фонарь и откинула одеяло полностью.
- Ну как? Я правильно определил, где юг, а где север?
Мы лежали под ее одеялом, так близко, что, казалось, вот-вот я проснусь и окажется, что все это лишь сон.
В ответ она молча закивала головой и сильней прижалась ко мне:
- Ты такой приятный… Прохладный.
Тело ее и впрямь было горячим. Мы лежали молча, под тихий гул далекой дискотеки и редкие трели ночных птиц.
- Ну что, дождался? – наконец, спросила она, подняв голову и посмотрев на меня.
- Да, - я тяжело вздохнул. – Но было очень непросто. Я прям извелся весь.
Она довольно хмыкнула и опять замолчала.
Затем она подперла голову рукой и улыбнулась:
- Скоростной экспресс «Красная стрела»? – ее ладонь стала нежно проверять целостность моего «электропоезда».
- Да, - я улыбнулся в ответ, принимая игру. – А это, - мои пальцы соскользнули вниз по ее животу и очутились там, где температура по-прежнему была на градус-полтора выше, - Мыс Доброй надежды?
- М-м-м, - она отрицательно закачала головой, - пошловато!
- Тогда – Невинномысск?
- Да поздно уже! Какой же он «Невинно»?
- Ну тогда не иначе, как Огненная Земля!
- Нет, скорее, Земля Санникова.
- Это еще почему?
- У мужа моего фамилия Санников…
- У кого фамилия? – я убрал руку и повернулся к ней.
- Тс-с-с! – она приложила палец к моим губам. – Ну что ты как маленький? Я же с тобой сейчас.
- А потом? Тоже со мной?
- А «потом», милый мой, не будет.
- Почему?..
- Потому что все, что было в отпуске, должно остаться в отпуске. Такое уж правило.
- К черту правила!
- Нельзя-я-я! – ласково протянула она и поцеловала меня в мочку носа. – А то получишь красную карточку и будешь удален с поля!
После ее слов мир сразу поблек и сморщился, словно сопревший мандарин.
- А чего ж ты одна приехала? Где муж?
- Муж? Объелся груш… Мы решили отдохнуть друг от друга.
- Ничего не понимаю… Как можно отдыхать от тебя?
- Женишься – узнаешь.
- На ком? На тебе?
В ответ она промолчала.
Часа через два, когда Юля уснула, мерно засопев в подушку, я аккуратно выбрался из-под ее руки и выполз из палатки.
Оказавшись снаружи, мне показалось, что мир изменился вместе со мной. Дискотечное «сердце» билось уже по-другому, с какими-то кардиологическими шумами, птицы не пели, а проговаривали свои песни, словно сосредоточиться на политональностях им мешали мысли о той тайне, которая родилась под ними в палатке. Наконец, лес шумел уже не беззаботно и по-летнему весело, а как-то угрюмо, словно и он тяготился тем, что невольно увидел и услышал.
На душе у меня было погано. Сердце мне что-то усердно объясняло, неистово колотясь, иногда спотыкалось, но потом снова продолжало свой монолог. Но сердце – плохой советчик, тем более, когда оно борется за собственный покой. Поэтому я думал. Думал о том, что мне по-прежнему не везет. Естественно, подумал и про то, что жизнь, конечно, жесткая штука и жевать ее нужно долго и вдумчиво.
Я присел на пень возле тропинки. Ну что ж тут поделаешь, если все русские неудачники со времен народных сказок в момент отчаяния садятся на пень и начинают думать?! Впрочем, думать было особо не о чем. Изменить я ничего не могу: ни ее семейный статус, ни длительность наших путевок. Что ж, нужно принять все как есть и иметь мужество смотреть в лицо неизбежности.
- Ну что ты, добрый молодец, заскучал? – раздался старческий дрожащий тенор.
Я поднял глаза и увидел моего недавнего губителя: на деде по-прежнему красовалась соломенная шляпа. Мне почему-то сразу вспомнился вечный мушкетер Боярский.
- Ну, значит, есть на то причины…
Дед многозначительно хмыкнул: мол, знаем – проходили, и чуть наклонился ко мне:
- Пойдемте, юноша, я примирю вас с действительностью!
- Это как? Горячей анисовой водкой?
- Естессьно!
- Ну ладно, - вдруг решил я, подумав, что, наверное, дед и впрямь прав – ничто так не очищает душу, как абстинентные муки.
Мы прошли на другой край лагеря, где я никогда и не был, и очутились в большой шестиместной палатке – по сравнению с моей кельей эти хоромы показались ханским шатром. Внутри вокруг керосиновой лампы кружком сидела честная компания: бабуля-альпинистка, чтец римской поэзии (я его еще вечером прозвал Гней Помпей), с ним в обнимку – Надя (чему я очень удивился), мужичок с гитарой и второй старик – тот, что был в очках с клееной душкой.
- О, пополнение! – задорно отреагировала альпинистка.
Гней Помпей, уже пьяненький, со съехавшим на бок лавровым венком и подпаленной полой простыни, безучастно глянул на меня и снова перевел взгляд на Надю. Она же, чуть согнувшись под тяжестью повисшего на ней старичка, угрюмо посмотрела на меня, всем своим видом показывая, что знает все и даже больше. Дед №2 и гитарист вообще заметили нас спустя минуту – у них был какой-то оживленный спор.
- Налейте ему штрафную! – распорядился мой попутчик и выудил из пакета пластиковый стаканчик. Альпинистка открутила пробку пластиковой полуторки и наполнила мне до краев темно-каштановой субстанцией.
- Что это? – невесело поинтересовался я, но затем поспешил улыбнуться.
- Шиповник на коньяке! – отрекомендовала альпинистка и затем, наклонившись ко мне и дыхнув в ухо парами алкоголя, добавила низким заговорщическим тоном, словно это была тайна: - Очень полезно!
Гитарист ударил по струнам и запел похабную частушку. Альпинистка и дед №1 подхватили незатейливые куплеты, ну а я, посмотрев в последний раз трезвыми глазами на все вокруг, опрокинул стакан. Внутрь хлынула кисловатая лава, сжигая все на своем пути, и вскоре затихла где-то посередине меня. Я до посинения сжал губы, стараясь не дышать, и под конец, когда воздуха осталось на секунду, схватил с газеты кусочек колбасы и закусил. Изо рта хлынуло обжигающее спиртовое марево, от которого, как мне показалось, у меня даже подпалились брови. На мгновение я представил, что внутри теперь у меня – черная пустота и гарь, как у выжженного пня. Я почувствовал, как голова плавно складывает свои полномочия, передавая полноту власти все ниже и ниже, а сердце и впрямь стало находить точки соприкосновения с действительностью.
Спустя час гитарист уже спал в углу палатки, зажав гриф между ног, и что-то бормотал во сне, чуть подергивая головой. Дед в соломенной шляпе куда-то исчез, выйдя в ночь. Гней Помпей заплетающимся языком читал Наде стихи, а альпинистка, уложив ветерана НИИ около себя, рассказывала, каково это было провести первую брачную ночь на высоте 3250 метров.
- О, а запасы-то полезных ископаемых заканчиваются! – оповестил я всех и потряс пустой бутылкой.
- Придется тебе идти в Пшаду! – вынес приговор дед.
- Минутку! – я напрягся в алкоголическом склерозе. – Так у меня же есть стратегический резерв! – вспомнил я о купленной бутылке здешнего коньяка, которую собирался отвезти в Воронеж.
- Ну так несите же! – театрально взмолился Гней Помпей, вспыхнув на секунду в приступе лицедейства, но потом сразу угас и перевел взгляд на Надю, ища восхищения своему мимолетному экспромту.
Я выполз из палатки и нетвердой походкой направился к своему жилищу. Как дошел – не помню. Я долго рылся в сумке и наконец нащупал пластиковую посудину. Но обратно выйти не получилось – на пороге, наперевес с фонариком, оказалась Надя. Забравшись внутрь, она погасила свое светило и села так, что пути к отступлению мне были отрезаны.
- А ты здесь что делаешь? – пьяно удивился я, почувствовав, как нижний отсек моего тела, принявший власть, стягивает силы для широкомасштабного наступления.
- А ты против? – она приблизилась ко мне, пахнув какой-то только женщинам известной косметикой и легким амбре спиртного, который известен всем.
- Нет… - протянул я, ощутив, как в ответ на развертываемую «артиллерию» в черепной коробке у меня включился своеобразный «ядерный щит»: последний трезвый кусочек мозга, который в моменты пьянства отвечает за некое подобие здравомыслия.
- Ну и?
В ответ я лишь замычал что-то нечленораздельное, ибо крошечный трезвый «инь» и огромный алкоголический «янь» сцепились в непримиримой схватке.
- Интересно, чем же могут заниматься парень и девушка ночью в палатке? – бесхитростно задалась вопросом Надя и придвинулась еще ближе.
Я почувствовал, как маленький, но героический «инь» терпит сокрушительное поражение, однако не сдается.
- Слушай, а сколько тебе вообще лет? – брякнул я.
- А что? – похолодела она.
- Да мне проблемы…не нужны, - понес я спасительную околесицу, на которую в трезвом виде никогда бы и не пошел, и в завершение для убедительности совершенно по-свински рыгнул.
- В смысле? – ее голос сжался, готовый разразиться скандалом.
Но мой «инь», словно столетний сухонький наставник айкидо, уже укладывал на лопатки здоровяка «янь».
- А то, - бесстрашно отвечал я, - что вы, малолетки, как глянцевый журнал: обложка красивая, а начинаешь листать – статья, статья, статья…
- Ты вообще…полный придурок!! – зашипела она и до меня даже долетели капельки ее возмущенных слюней. – Что ж вы за идиоты такие, мужиков нормальных не осталось!
- Иди к своему…Помпею! – я глотнул уже своего коньяка и зачем-то упал на подушку. Она шумно выбралась и исчезла в темноте, а я, расслабившись на секунду, тут же уснул, успев отвесить по отеческому подзатыльнику «иню» и «яню» за упущенное по их вине мимолетное курортное счастье.
Проснулся я не вдруг и не сразу. Явь прорывалась в мое сознание рывками, а когда, наконец, прорвалась, то обнаружилось, что уже светит солнце, а слово «вода» опять приобрело для меня сакральный смысл.
Я устало выдохнул, словно не спал, а грузил мешки, и перевернулся на спину.
- Ну наконец-то… - раздался совсем рядом Юлин голос.
Я приподнял голову, рискуя тут же умереть от такого резкого телодвижения, и увидел ее, сидящую у входа в палатку с раскрытой книгой.
- Ну и гад ты, товарищ… - начала она беззлобно
- Я тоже рад тебя видеть, - отозвался я осипшим голосом и внутренне порадовался своей живучести.
- Обесчестил, значит, девушку и пошел на радостях пьянствовать?
- Обесчестил? – я растерянно наморщил лоб, отчего голова заболела еще больше. – Так у тебя же там Огненная земля, а не Невин… - забуробил я, вспоминая вчерашнюю ночь.
- У-у, совсем плохой, - улыбнулась она в ответ и подползла ко мне.
- М-м-м!! – отрицательно замычал я, не подпуская ее ближе, так как почувствовал во рту поистине канализационный смрад.
Она понимающе закивала, потом вдруг посерьезнела, посмотрела себе под руку и выудила из складок матраца пластиковый венок Гнея Помпея.
- А это что такое? – удивилась она.
- Пластиковый лавровый венок! – просто ответил я.
- И откуда?
Я тяжело вздохнул:
- Потом расскажу.
- Ладно, приходи в себя, - она положила рядом со мной бутылку воды, - проветривай здесь и выбирайся на пляж. Я буду ждать!
- Ты чудо! – по-хамски обрадовался я воде и, позабыв про все на свете, принялся жадно пить.
Она как-то странно посмотрела на меня и ушла.
Я
Организм, получив то, что хотел, настойчиво потребовал продолжения сна. Я попробовал сопротивляться – но кто не знает, чем заканчивается ежеутренняя борьба с будильником? Когда я проснулся в следующий раз, уже смеркалось. Я подскочил как ошпаренный с одним лишь словом в голове: «Юля!». Выпав из палатки, я огляделся: ее нигде не было. Обежав куст орешника, я нетерпеливо постучал по ее помосту и затем откинул полог – но и там было пусто. Растирая на ходу заспанное лицо и проклиная себя, я кинулся вниз к пляжу. «Сердце» еще не ожило, но народ уже начинал потихоньку стягиваться к злачным местам. Промчавшись мимо домика русалки Оли и ее ручного ди-джея, я выскочил на пляж. На валуне в похмельно-суицидальном ступоре сидел серый, как мозг, Гней Помпей. Он недвижимо смотрел на море с лицом приговоренного к расстрелу через повешенье.
- Простите, - я подбежал к нему, полностью нарушив технику безопасности общения с похмельным человеком. – Юля! Вы Юлю не видели? Ну, девушка, врач она…
Он медленно поднял на меня налитые коньяком глаза и прошептал:
- У меня пять ключей от двери. Вопрос: как их поделить на шесть жильцов, да так, чтобы никого не обидеть?
- Что? Какие ключи?
- Ну? – он чуть склонил голову. – Быстрее!
- Сделать еще один ключ и уже тогда раздать всем!
- Тоже вариант… - он помолчал. – Она в Криницу пошла. Симпатичная. У нас в ТЮЗе на нее похожая была. Худрук. Но вот беда:…
В чем заключалась беда отставного актера, я уже не услышал, так как со всех ног помчался в ближайший поселок.
Прибыв в Криницу взмыленной почтовой тройкой, я принялся метаться между торговыми рядами, уличными кафе и прочими заведениями. В груди, в районе левой половины, дулось, словно залитый кипятком «Доширак», чувство того, что я ее потерял – в прямом и переносном смысле. Моя «радиостанция» шипела в одинокой безответной истерике, а пухлый Эрот в задумчивости перебирал натянутые им же струны, решая, что бы такое погрустнее сыграть. Мир вдруг сузился до размеров одного человека – и этим человеком была она. Я бегал, всматривался в лица, спины, походки и цвета волос. В одно мгновение мне показалось, что я нашел ее: в достаточно респектабельном открытом ресторане я увидел знакомые очертания. Она сидела с каким-то престарелым кавказцем. Не понимая, что делаю, я кинулся к их столику, который стоял у самой ограды, прямо по газону, но едва я приблизился к ним, как кто-то сзади схватил меня за ворот и жестко, словно подъемным краном, отшвырнул назад на траву. Придя в себя, я увидел, что это был, очевидно, охранник: стремительный и неумолимый, как продавщица из мясного отдела. Он угрожающе наступал на меня, готовый выкинуть мое тело еще дальше. Я на мгновение посмотрел на сидящих, но, к счастью, это была не она.
Оставив газон, я бросился искать ее дальше. Дискотеки, распродажи сувениров – от бесчисленного количества незнакомых лиц голова моя пошла кругом. И когда отчаяние уже было готово объединиться с щемящим чувством запоздалой вины, я нашел. Как увидел ее среди россыпи столиков – не знаю. Она сидел с каким-то парнем. Пробившись сквозь наставленную мебель, я очутился возле них: потный, загнанный, с зелеными разводами на коленках от травы, готовый упасть ей в ноги, лишь бы она не исчезала.
- Прости меня! – с ходу сказал я и замер.
Она подняла голову, удивив ярким, но притягательным макияжем, и молча посмотрела на меня.
Парень, сидевший с ней, некоторое время переводил взгляд с нее на меня и обратно.
- Кто это? – наконец, спросил он, дернув мышцами под татуировкой на плече.
Юля молча сидела и на лице ее отчетливо проступала внутренняя борьба между желанием сказать «не знаю, первый раз его вижу!» и …
- Возвращайся-ка. Потом поговорим, - предпочла она второй вариант, сказав это неожиданно грустно, словно сквозь все надетые в этот момент маски вдруг без разрешения проступило ее истинное лицо.
Я по-прежнему стоял – мысль о том, что я ее наконец-то нашел, не отпускала меня с этого места.
- Слышь, ты не понял? Тебе сказали – иди отсюда! – забасил парень. Он наморщил лоб и выкатил глаза, что не сулило, по моему опыту, ничего хорошего.
Я по-прежнему стоял и смотрел на Юлю, словно и впрямь не слышал всего сказанного.
- Э, ты оглох?! – складки на лбу и округлившиеся глаза сделали свое дело: он встал и оттолкнул меня назад. Потом подошел и еще раз толкнул. Люди, сидевшие вокруг, притихли в предчувствии драки, кто-то предложил не заводиться и успокоиться. Из-за стойки к нам уже пробирался охранник. А я, отлетая назад, словно манекен, не сводил с нее глаз и был готов провести вот так хоть всю жизнь, лишь бы она простила меня и не исчезала.
- Так, разошлись! – подоспевший охранник влез между нами.
- Да все нормально, Ген! – спокойно заговорил тот, с татуировкой, дав понять, что здесь он свой, и это, видимо, было правдой, так как охранник без лишних разбирательств и разговоров взял меня за шиворот и вывел за пределы кафе.
Юли долго не было, но я, карауливший ее напротив палатки, был исполнен решимости дождаться во что бы то ни стало. Она появилась в тот момент, когда я только вытащил из сумки свитер, так как к вечеру внезапно погода испортилась и задул прохладный ветер. Увидев ее усталый силуэт, я подскочил и оказался рядом с ней. Юля, похоже, не удивилась моему появлению. Она остановилась и некоторое время молча смотрела на меня. А я на нее.
- Прости меня.
- За что?
- Не знаю… Но я чувствую, что чем-то обидел тебя!
- Ты извиняешься – и не знаешь, за что?
- Да.
- Значит, тебе еще рано извиняться. Нужно осознать ошибку.
Мы помолчали.
- Я напился из-за тебя!
- Это еще почему?
- Ну, после того, как выяснилось, что ты замужем…
- Ты все слишком серьезно воспринимаешь. В том числе и то, что было у нас.
- А это и есть серьезно! – я приблизился к ней. – Потому что я люблю тебя.
Эта историческая в жизни любого нормального человека фраза прозвучала как-то буднично.
- Что? – она внимательно улыбнулась, заглянув мне в глаза. – Ты что, опять перегрелся?
- Выходи за меня замуж! – я подошел еще ближе.
- Да я уже замужем! С тобой все в порядке?
– Бросай своего охламона – и выходи за меня. Я от тебя никогда не устану.
- Этого мало.
- Но нам ведь хорошо вместе!
- И этого тоже мало!
- Так что еще нужно?
- Чтобы я любила тебя.
- А ты не любишь? – похолодел я, уже догадавшись об ответе.
- Нет, - спокойно ответила она, словно говорила это тысячу раз. А может, так оно и было.
- Почему ты так со мной поступаешь?
- Так – это как?
- Что это за тело с тобой было в кафе?
- Я тебе, по-моему, ничего не должна объяснять!
- Да что с тобой?! Ты же… Мы ведь…
- Что? Что?!
- Послушай, - теперь уже она сделала шаг ко мне и поправила воротник моей рубашки, – ты классный. Правда. И мне тоже хорошо с тобой. Но я люблю своего мужа – мы с ним уже один организм. Ну, тебе этого не понять… И есть еще куча причин, по которым у нас с тобой ничего не получиться. Может, я когда-нибудь и пожалею о том, что сказала сейчас «нет», но ты об этом уже не узнаешь… Ну что ты? – ласково спросила она, погладив мою понурившуюся голову.
- Нет, я дождусь, пока ты поймешь это!
- Дождешься?
- Да.
- Ах, ну конечно: ты же терпеливый! – ответила она и ее глаза на мгновение задумчиво замерли, перенеся нас на 24 часа назад.
- Я не смогу без тебя… - я обнял ее и уткнулся в плечо. От ее волос пахло утренним шампунем. Я с ужасом обнаружил, что еще чуть-чуть – и расплачусь: в носу без предупреждения зародилась характерная щекотка, а глаза часто заморгали. Но тут мне стало совершенно ясно, что плевать я хотел на то, что она про меня подумает в этом случае: тем, кто услышал в треске радиоволн родной голос, разрешается все, а слезы в таком случае – не слабость, а последняя степень откровенности.
Но я не прослезился.
- Ты что, плачешь? – вдруг спросила она, обнимая меня.
- Нет, - то ли гордо, то ли разочарованно ответил я.
- Значит, сможешь…
Налетевший ветер принес первые капельки дождя. Верхушки сосен тревожно зашелестели, птицы смолкли. Забегала моя усатая соседка, снимая белье с веревок. Потом весь мир затих, словно кто-то выключил звук, а в следующую минуту на землю обрушился дождь. Раскормленный Купидон тяжело вздохнул, поежился, подобрал свои лук, стрелы и исчез также внезапно, как и появился.
01.02.09. |
Оценить произведение и написать рецензию может только зарегистрированный пользователь
Нажмите сюда, чтобы войти в систему.
После авторизации Вы будете автоматически возвращены на данную страницу.
Если Вы находите это произведение противоречащим правилам нашего сайта, пожалуйста, сообщите об этом администрации
Ваши данные останутся анонимными. Спасибо за сотрудничество!
|
|
|
|
Всего авторов:
Активных авторов:
Произведений:
Рецензий:
|
