Навигация
Рубрикатор
Друзья


Фото-приколы, видео


Давайте дружить?
Связаться


Код нашей кнопки:
Рубрика:  ПРОЗА

33.МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 16(1). ОТЪЕЗД. РОСТОВ-НА-ДОНУ. УНИВЕРСИТЕТ.

Автор: tulasi_07
опубликовано: 20/09/2020 18:13
Статистика: Cр. балл: 0.00, голосов: 0, просмотров: 17, рецензий: 0

Добавить данное произведение в ИзбранноеДобавить в Избранное   Добавить автора в список ДрузейВ Список Друзей    Написать автору личное сообщениеНаписать автору   Версия для печатиВерсия для печати
33.МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 16(1). ОТЪЕЗД. РОСТОВ-НА-ДОНУ. УНИВЕРСИТЕТ.

С надеждой, болью, радостными и тяжелыми предчувствиями, наконец-то благословенная Богом, легкая, окрыленная, вырвавшаяся в начало нового своего пути, готовая вновь штурмовать любые события и биться о свою долгую цель, я уезжала из Сочи, прекрасного, но почему-то немного чуждого для меня городка, ибо он достаточно расслаблял, в нем было маятно, как, впрочем, и везде, где я не могла приблизиться к своей цели, да и на всю жизнь запомнившимся мне тем неприятным событием, о котором я ранее писала, вошедшим в меня потрясением, тяжестью и почти опустошенностью от человеческой порою низменности, реально имеющей место в этом мире, тем более, что исходила от отца.

Но я уезжала, лелея в себе надежду, по сути, уже в который раз. Ростов-на-Дону… Только ступив на эту землю, я почувствовала, что он не возражает моему приезду, встречая меня буднично, но и не отмахиваясь от меня. Долго битая жизнью, успевшая настораживаться и пытать свое внутреннее чувство, ну, что же здесь… я почувствовала открытую передо мной дорогу, как бы и ничего не обещающую, но и не гонящую прочь ни через людей, ни через новшество нового, не изведанного еще мира. И вот уже эта дорога, распростершаяся у ног моих прямо чуть ли ни с перрона, повезла меня на скромном троллейбусе по улице Энгельса, вверх, показывая мне заодно сердце Ростова-на-Дону, сам центр, давая чувство новизны, почтения, и маленькую просьбу, для меня существенную, не отказывать мне, принять меня в свой мир.

С дрожью, все с той же надеждой, с болью я открыла массивную дверь университета и чуть ли не задохнулась от благости, от музыки атмосферы науки. С трепетом я поднялась на четвертый этаж, ожидая все, что угодно. Но мне было сказано, что мой факультет расположен на улице Горького, было сказано весьма доброжелательно, и скоро я уже была там, на втором этаже, в деканате мехмата. Это был 1976 год.


Декан факультета был на месте и мой вопрос не был сложен. Меня брали на факультет, на второй курс мехмата, на заочное отделение; было также сказано, какие документы следует представить помимо академической справки и было замечено, что кое-что придется досдать, поскольку по некоторым предметам количество часов рознилось, а также было добавлено, что это последний поток заочного отделения на мехмат, что далее останется только вечернее и очное отделение. Промедли я год, и вопрос бы стоял только о моем поступлении на вечернее отделение, а значит, надо было бы жить в Ростове-на-Дону и здесь же работать. Но к этому я еще не была готова. Хотя, конечно, заочное отделение мехмата имело свои трудности, о чем я еще не подозревала.


И все же. Вопрос очень скоро был решен, ибо я к назначенному сроку привезла справку с места работы, с места жительства, комсомольскую и производственную характеристики. Мне была выписана зачетная книжка, студенческий, и так сердце мое умиротворилось. Мне были выданы в библиотеке необходимые учебники, и я начинала приподнимать голову, ибо у меня появился хоть маленький, но статус, и я им прикрывалась от назойливых вопросов, показывая и некоторым из одноклассников свою драгоценность и желая всем сердцем войти в процесс учебы, дабы более не быть выбитым из колеи и теперь уже смотрела на свою комнату, как самое лучшее место, где можно работать и работать.

Лишь память время от времени омрачала мою радость, ибо никогда не было известно, что ожидать от отца с его устойчивой неприязнью, которую непонятно из каких глубинных источников в себе он черпал, порою просто люто ненавидя меня, видимо видя во мне корень зла, удерживающего его в Кировабаде, ибо все также сводилось и к деньгам, которые почему-то он считал невозможно никак насобирать, пока я буду жить с ними со своими проблемами и с этой нескончаемой ситуацией вечной студентки, но и отпускать меня в другой город опять он не решался и теперь как бы смотрел на все со стороны, не впадая более по поводу меня в эйфорию, но с унынием, теперь все более и более погружаясь в свои труды, направленные на переустройство мира и отсылая свои бесчисленные проекты в министерство по градостроению и получая ответы и вновь, трудясь не покладая рук своих, находя в том и утешение, и надежды, и мир в себе, хотя и весьма относительные.


По маминым дружеским связям я уже была устроена счетоводом в бухгалтерию на место ушедшей в декретный отпуск сотрудницы, на зарплату в шестьдесят пять рублей, что считалось великой удачей, не утомлялась в большой степени и могла в достаточной степени заниматься, ибо скоро начали поступать из университета задания. Овладев счетами, поняв суть работы, которая заключалась в том, чтобы начислять плату за коммунальные услуги, я погрузилась в труд, требующий большого внимания, сосредоточенности и небольших мыслительных процедур, дабы в конце месяца все сводилось и у меня и у всех счетоводов вместе; я постепенно начинала входить в маленький коллектив, состоящий всего-то из шести человек. Бухгалтерия была расположена в жилом доме на первом этаже в минутах десяти ходьбы от дома. Под бухгалтерию была приспособлена двухкомнатная квартира, где в одной комнате сидели четыре счетовода, а во второй – наше начальство из двух человек. У меня, как и у каждого был свой стол, на нем счеты и пять или шесть папок в соответствии с обслуживаемыми мной лично домами. В начале месяца надо было разнести для каждой квартиры в соответствующей книге все ее платежи с учетом долгов, льгот, и так по всем домам, подвести общий итог по каждой страничке, по всей книге. Далее следовало в течение месяца разносить суммы поступающих квитанций по оплате и тоже к определенному числу подводить общий итог оплаты за дом и за все дома, за которые я была ответственна, и к концу месяца должен был быть общий итог по всем моим домам о начислениях, плате, задолженности. Также в течение месяца необходимо было извещать задолжников, подавать на них в суд, разбираться с вопросами утерь квитанций и организовывать их поиск своими средствами, а также вести разъяснительную работу с людьми по выявлению ошибок, нарушений, объясняя природу задолженностей и помогая советами по частичному погашению.

На самом деле, работа была интересная, живая, немного увлекательная, поскольку считать и подводить балансы было интересно, как и общаться с людьми. Наш маленький коллектив неизменно дополняла уборщица, домуправ и электрики, которые были более приходящие, но считались своими, и без них не обходилось ни одно застолье, которые здесь бывали частенько, по поводам простым, типа календарных праздников и дней рождений. По правую сторону от меня сидела Саадат, азербайджанская девушка моего возраста. Никогда ее не забуду. Удивительно легкий, умный, приветливый человек, как и доброжелательный, сердечный. Ее просто присутствие, ее спокойная речь, искренность, умение делиться своими переживаниями ненавязчиво, трогательно создавали для меня то, что было комфортно. С ней было легко молчать, приятно говорить, просто слушать. Она не была замужем и с вниманием, каким-то особым прилежанием, всматривалась в свою судьбу и события в ней, ожидая свою любовь, своего избранника, иногда печалясь, иногда недоумевая, вопрошая других, и в этом своем предчувствии, в этом направлении своего бытия была хрупкой, так, что хотелось ее утешить и пообещать очень многое, ибо она была добра и обаятельна, и хотелось ей счастья, и желалось ей счастья, и любило ее сердце в ее устремлении к семье, к детям. По левую сторону от меня сидела также азербайджанская девушка лет восемнадцати, студентка, достаточно улыбчивая и простая в обращении, однако, русский язык знала плохо, поэтому с ней общаться приходилось значительно реже и по самым простым вопросам. Главным счетоводом была Нина, женщина двадцати четырех лет, белокурая, разумная, уже семейная, держащаяся всегда с достоинством, страстно любящая своего пятилетнего сынишку и ведущая разговоры в основном о нем. Жила она в военном городке с мужем, с которым кочевала по многим городам и никогда не знала, куда его переведут дальше.

Отношения между мной и другими были нормальными и оставались бы такими, если бы ни мой отец. Атмосфера неприязни ко мне дома иногда выливалась по самым непредвиденным причинам в скандалы, драки, избиения меня и мамы. Было и так, что он врывался в мою комнату с гневными глазами и сметал в миг все мои учебники на пол, чуть ли ни топтал их, крича, что ничего, ничего из меня не выйдет, что ничего я не закончу, что все это блажь, кидался на меня с кулаками, с ремнем, бил ногами и уходил, разъяренный, не смотря ни на какие просьбы мои и увещевания мамы, в состоянии грубого отчаянья и безвыходности, никогда не прося меня о прощении за свои выходки, чуждаясь меня после, не приглашая к столу, когда ел, так что без мамы мы ели порознь, и часто я уходила на работу вся заплаканная, в страданиях и боли, осунувшаяся, не желающая поднять иной раз глаза на людей, не поддерживающая разговоры, ссылающаяся на головную боль то и дело, неуравновешенная в плане того, что иногда была нормальной, а иногда полностью ушедшей в себя, угрюмой, неулыбчивой.

Саадат на это не обращала внимания или старалась не замечать, всегда была доброжелательна, отзывчива, легка и понятлива. Нина же увидела в этом мою ущербность и возвысилась надо мной и словами и взглядом, недоумевая вслух, как можно с таким характером быть студенткой университета, ибо все мое поведение списывала на глупость, бестактность и неумение нормально общаться с людьми. Повторялась давно забытая картинка моего общения с одноклассниками. Теперь я начинала понимать более четко, в чем была для меня зарыта в плане других собака. Угнетенная постоянно отцом с детства, я уходила в себя, лишая себя радости общения с другими, я отмалчивалась, ибо не просто быть жизнерадостной, если только что тебя били или оскорбляли, или унижали. А тем более, если это делается систематически. Невозможно играть роль, невозможно улыбаться, невозможно решать общественные вопросы, если внутри камень несоизмеримый с возрастом, потребностями, молодостью… Все на этой работе всплывало.

Да и сама Нина, нелюбившая меня, глотнула эту пилюлю житейского потрясения и изменялась сама. Однажды она пришла на работу вся заплаканная. Блондинка, красивая, стройная, она была предметом вожделенных взглядов многих азербайджанских мужчин. В один из дней в этой связи ее муж был серьезно порезан ножом. Пока он лежал в больнице, пока шла борьба за его жизнь, она ходила сумрачна, ибо боль, какую бы она не имела причину, имеет свойство болеть и делает это тяжело, изматывая, отбирая веселый голос, нормальное общение, непринужденность. Через некоторое время, когда муж уже пошел на поправку и она стала входить в русло, повеселела, выровнялась, она узнала, что у ее сына порок сердца. И вновь впала в депрессию невыразимой силы, плача и дома, и на работе, теряя себя от горя и боли… Но это была ее судьба. Может быть, здесь она дала себе ответ на вопрос, почему и другие могут быть не такими, но больными в себе, немногословными и долго опечаленными. Но на тот момент она меня не любила, назвав меня скрытной, себе на уме, недоброй. На что я ответила, что, возможно, я добрее ее самой, но мне плохо. Разве я обязана ей в этом отчитываться. Однако, Нину я все же уважала всегда, но не было у меня сил стать ей другом, общаться на равных, ибо, когда бьют часто, то теряешь себе цену, принижаешь себя и готова просить прощения и там, где не виновата. И я просила при всех простить, если что сказала не так, но милости не заслужила. И все же, я ее уважала, ибо уважала за то, что пришлось увидеть, и еще раз и еще. Мне этого было достаточно, чтобы все мое сердце к ней расположилось до дней сегодняшних и помнить ее с добром и благоговением.


А дело было в том, что наша уборщица, уже пожилая азербайджанка, очень приветливая, многословная, вся увешанная золотом, которое все ей, как она объясняла, перешло по наследству, а сама она нищая, была женщиной больной эпилепсией. Однажды в начале рабочего дня на лестничной площадке с ней случился приступ. Присутствующая среди всех Нина сразу же ситуацию взяла на себя. Не смотря на то, что у той шла со рта пена, что она билась о каменный пол с силой непередаваемой, Нина всем своим телом удерживала ее, чтобы та не разбила голову, не покалечила себя, уговаривая, ласково, помогая выйти из приступа, не боясь запачкаться, не взывая к другим. Так на моих глазах происходило несколько раз. Нина здесь была незаменима, терпелива, спокойна, настойчива, предельно доброжелательна… такой я ее и запомнила.


Однако, более меня волновало то, что учебники, которые были получены в университете, были не самыми лучшими, ибо учась в Горьком, я знала гораздо лучших авторов и начинала снова биться как головой об стенку, ибо без хороших учебников невозможно было более-менее овладевать материалом, тем более решать задачи. Я обходила все магазины, библиотеки, библиотеки Кировабадских вузов, все отчетливей и отчетливей начиная понимать, что учиться заочно тяжело, крайне тяжело, что не у кого проконсультироваться, не к кому обратиться. И вновь просиживала за книгами допоздна, порою тупо уставясь в теорию, ибо вопросы непростого порядка возникали на каждом шагу, и невозможно было сдвинуться с места, что-либо не поняв, ибо оно, непонятое, тотчас становилось камнем преткновения. Радость, что я студентка, омрачалась опять возникшей такого рода причиной, и я начинала подумывать о переводе на вечернее отделение и переезде в Ростов-на-Дону.


Между тем, приближалась зимняя сессия, и я была вызвана в университет. В главном корпусе университета на Энгельса у вахтера в тетрадке я нашла подходящий адрес и поселилась на квартире у старика шестидесяти лет, живущего на улице Горького в пяти минутах ходьбы от здания университета, где был факультет мехмата.


Старик был изрядный мерзавец, хитрый и себе на уме, с широким одутловатым лицом, вечно небритый, со слащавым и неприятным выражением, настороженным и смотрящим на квартирантов, как на тех, кого надо остерегаться, все из них выжимать и который, к тому же, брал к себе на квартиру только симпатичных или красивых девчонок, объясняя это тем, что ему хоть посмотреть на них будет приятно, однако, этим и не ограничивался. Звали его дядей Мишей.


Была у него двухкомнатная небольшая квартирка на первом этаже с высокими потолками, ванной и туалетом. Пользуясь тем, что потолки высокие, он в ванной пристроил себе как второй этаж, комнатушку, куда взбирался по лестнице со стороны прихожей, поднимал лестницу, закрывался и тем изолировался и успокаивался, ибо был подозрителен, и боялся, что квартирантки, народ приезжий, могут его убить или отравить. Поэтому кипятил чайник только у себя наверху, где ходить мог согнувшись и в основном лежал, время от времени подавая голос или слезая вниз, чтобы посмотреть как тут с порядком или направлялся в ближайший гастроном, ибо был великий любитель вареной колбасы и уплетал ее каждый день, и это была его не единственная и устойчивая слабость.


Остальные две комнаты он сдавал, причем умудрялся одну кровать сдавать на двоих, беря с человека, если он приезжал на сессию, законный рубль в день, а за кровать итого все шестьдесят. В обеих комнатах жили девушки, которые работали на тот период на табачной фабрике. Жили они у него годами, находя с ним, как могли, общий язык, между собою часто поговаривая о домогательствах деда Миши, которому уже ничего не нужно было, ну, хотя бы полежать с той или иной, за что его отшивали, но задумывались о его предложении, когда речь заходила о том, что платить за жилье нечем.


Окинув меня взглядом дед Миша, однако, сказал, что все бы ничего, но что-то я слишком худая, ни в его вкусе. Странными показались мне его слова, но девчонки мне объяснили его принцип отбора, ибо выбирал он для глаз и для стимула.


О нем поговаривали многое, но я уходила утром и приходила вечером и мне было не до того. В свободное время от занятий (перед сдачей экзаменов и зачетов) и устраивая себе небольшой отдых, я бродила по улице Энгельса, центральной улице города, иногда заходя в кинотеатры, которых было здесь предостаточно, вновь и вновь понимая для себя, что люблю одиночество, и город шел мне навстречу, давая уединение в парке Горького, где можно было бродить в любое время года, рядом с университетом или выходить на Энгельса, что было удобно, или я засиживалась в университетской читалке, наслаждаясь тем, что все необходимые книги были доступны, однако, взять с собой можно было достаточно ограниченное число книг и, опять же, далеко не те, которые мне казались наиболее подходящими.

Так что, заочное отделение имело свои минусы, ибо без нужных книг и без хотя бы читального зала студенту никуда. Это было реально, это было печально, это была обратная сторона заочного обучения, это надо было как-то решать, ибо второй раз терять университет я панически боялась, хотя студентам заочникам была своя здесь скидка, что, опять же, не привносило особой радости, ибо и сама радела за качество знаний, поскольку и училась не для галочки, а из-за тяги к науке, которая реально не подавалась. И было понятно, что одновременно учиться и работать тяжело, и заочно учиться на мехмате тяжело, и с таким отцом учиться спокойно тяжело, и что-то мутило и мутило, лишая покоя, удовлетворения, ожидаемой радости от учебы, ибо и физически было тяжело преодолимо, как и порою крайне невыносимо, ибо не было внутреннего мира и поддержки, ибо на меня почти что махнул отец рукой, перегорел и смотрел едва, что же из этого получится снова, а то и сам в гневе готов был все крушить.


Все это состояние было во мне живо, положение чувствовалось шатким, а потому устремление укрываться в этом городе было реальным, и это получалось хоть в небольшой степени. Однако, сессия была сдана и, казалось бы, надо радоваться, но отягчающее чувство не покидало меня, и с этим чувством я уехала домой в надежде, что теперь-то я смогу как-то обустроиться в Ростове-на-Дону и перевестись хотя бы на вечернее отделение, чтобы иметь возможность посещать лекции, или, может быть, продолжать учиться на заочном отделении, но иметь доступ к библиотеке, и это тоже был вариант, ибо перевод на вечернее отделение опять становился под вопросом, поскольку терялся год. Вот такие дилеммы начинали проявляться, унося мысли и надежды то в одну, то в другую степь, ища то, где было бы все на своем месте и чтобы процесс учебы, наконец, стал истинно в радость.


Но пока судьба вновь водворяла на своей работе счетовода, опять давала стычки с отцом, который по моему приезду как бы немного обнадежился, но потом его снова замутило, а меня уже мутило всегда от его вечного присутствия в доме, от его неприязни, выросшей в устойчивую отчужденность, непонятную долгую жадность, так что при нем и есть не могла, хотя и работала, да и память нет-нет, да и напоминала мне о Сочинском событии, которое так и было умолчено мамой из-за страха перед его демонизмом, а потому я не была успокоена, не почувствовала себе хоть малую защиту, боль моя не рассосалась никак, и ходила я порой на работу, как на пытку, ибо Нина меня не любила, упрекала меня в качествах, которые мне были чужды, и, пользуясь авторитетом, создавала в мнениях других мне атмосферу тяжелую, которую, однако, мои девчонки рядом все же несколько игнорировали и были много по поведению мудрей, отчего в сердце моем была к ним немалая благодарность и в словах к ним это чувствовалось.

В своем домашнем положении я во многом ограничивалась, ибо не так просто было быть самой собой, когда гнетущее чувство и материальная полнейшая зависимость давали о себе знать на каждом шагу. Приближалось мое день рождение. Надо было накрыть стол на работе. Так было заведено, так было в порядке вещей. Но только не в моей семье. Вернее, отец категорически не принимал ничто, что было связано с тратой денег. Была, оставалась надежда на то, что вот-вот он уедет в свой Сочи и тогда будет возможность с мамой этот вопрос решить. Точно зная, что отец должен уехать, я пообещала накрыть стол и стали собирать деньги на подарок. Но вот уже наступило двадцать девятое, тридцатое, тридцать первое марта, а отец все еще не уезжал, а я все переносила и переносила дату, чем вводила в беспокойство людей, и Нина уже в который раз заметила прилюдно, что со мной лучше не связываться, что я человек не надежный, что лучше бы имела совесть и сразу отказалась. Ситуация была необъяснимой и теперь и раньше, когда я также не могла ладить и с одноклассниками, и с однокурсниками в Горьком из-за своих проблем внутреннего порядка или от меня независящих. Гладко в таких вещах у меня никогда не получалось. Судьба настойчиво требовала от меня отхода от всяких празднеств и любое направление в эту сторону или заканчивалось слезами моими, или еще какими-либо непредвиденными событиями, как теперь.


Но только третьего апреля отец уехал. Мы с мамой вздохнули. И вот уже я ехала на рынок и закупала все необходимые продукты. Соседка по площадке, очень добродетельная азербайджанка, вызвалась приготовить азербайджанскую долму, еще что-то национальное, и стол был накрыт неплохо. Пожалуй, именно этим он мне и запомнился.


Только теперь, когда отец уехал и домашний терроризм приостановился, я пришла как бы в себя, стала легче говорить, стала общительней, стала улыбчивей, хотя задумчивость давно уже становилось моей привычкой, почти нормальным состоянием, как и терялось тяготение к лишнему общению и к пустым, ничего не значащим разговорам, хотя они и поддерживались, но были вне меня и моих интересов, скорее автоматическими, ибо не цепляли за душу, и душа начинала маяться, не понимая, что ей надо, хотя смотрела на мир из уже усталых глаз с надеждой и по доброму, как и благодарная малейшему теплому слову или вниманию, как и чуткая в понимании других…, но я уже должна была и увольняться, ибо было решено, что после летней сессии я найду себе в Ростове-на-Дону квартиру, найду прописку, устроюсь на работу. И снова пришел вызов на летнюю сессию. Судьба стала собирать меня в дорогу, уже в который раз, но меня ожидала последняя земная и долгая обитель, которая была уготована Самим Богом, место, которое дало мне все, как и то, ради чего я и пишу, но, однако, судьба не собиралась давать мне все легко, но все же – давать…

Оценить произведение и написать рецензию может только зарегистрированный пользователь

Нажмите сюда, чтобы войти в систему.
После авторизации Вы будете автоматически возвращены на данную страницу.
Если Вы находите это произведение противоречащим правилам нашего сайта, пожалуйста, сообщите об этом администрации
Ваши данные останутся анонимными. Спасибо за сотрудничество!
Меню автора
Логин: 
Пароль: 
Запомнить пароль
Забыли пароль?
Регистрация
Авторы
Авторы online:
В данный момент на сайте нет никого из зарегистрированных авторов

Новые авторы:
· stgleb · istina · Isaew · DarjaDarja · AndreiVorsin · KnYaZ · Sonya19 · Entei · delifin · ghet
Статистика
Всего авторов:
Активных авторов:
Произведений:
Рецензий: