| * * * Память сердца не увянет, Даже если равнодушно Старость мне в глаза заглянет В одинокий вечер душный. Даже если перед смертью Нам увидеться придется, Вздрогнет сердце и метелью, Вьюгой буйною, забьется. Автор стихотворения – Зинаида Мареева (Козлова) Я из учительской семьи Из Ново-Шорина в Поволжье. Нижегородщина в мои Доныне сны приходит... Боже, Была здесь тишь да благодать, Чтоб мне привольнее дышалось. Безлюдье горько наблюдать На малой родине – и жалость Обуревает... Папа мой По части цифр, углов и линий Был дока. Светлой головой Он – словно Лобачевский. Сильный Математический талант. Он, Анатолий, сын Михайлов, В решении задач гигант – И педагог на все пять баллов. Солдатом прошагал войну. Есть орден «Славы», «За отвагу». Потерян глаз. Хотел одну Хирург отнять и ногу... Сагу О подвигах отцов должны Принять душой из уст героев Потомки – дочки и сыны, Их славу – в будущее встроив... Михайловна и мама. Ей, Галине, сельских первоклашек Вводить в державу букварей, Тетрадок и непроливашек. А Михаил, отец отца, Был в Девятериках в почете. Там всяк приветит кузнеца... Здесь мой прапрадед на отлете Когда-то землю прикупил. Был Яков -- первопоселенец. И пашню потом окропил И дом, где первенец-младенец О появленье возгласил, Воздвиг. Нарек сынка Максимом, Чьим, богатырских полон сил, Дед Михаил являлся сыном. Дед кряжист и ширококост. Он был красивым даже старый. Добросердечен был и прост... Народ поныне тары-бары Ведет о нем, богатыре... Допрежь того, чтоб воз с поклажей Сдвигать коню, дед во дворе Впрягался сам... И ежли даже Воз не сдвигался на вершок, То разгружался, чтобы лошадь Не надорвать... Убрав мешок, Дед, не пытаясь огорошить, Зевак, пораскрывавших рты, Воз выволакивал на улку: -- Теперь, Гнедко, подхватишь ты, Достанет силы на нагрузку... Рассказывают, что допрежь Того, как к Кате-Катерине Явился в лучшей из бекеш, Посватался к другой дивчине, Отец которой отказал: Уже обещана другому... Ну, Михаил погоревал, В день свадьбы подступился к дому, Где шло веселье. Выждал час, Когда жених с невестой в баньку Пошли вдвоем, прищуря глаз, Позвал с собою друга Ваньку, За угол баньку приподнял, Друг подкатил бревно потолще... Морозец тотчас жар прогнал. Жених с невестой – оба тощи – Прочь побежали... Кто шалил? И к бабке забегать не надо: Козлов, конечно, Михаил... Отец невесты трижды кряду В дверь Михаила постучал, Не стал браниться, молвит кротко: -- Я дочь другому обещал... – Дрожит у старого бородка, -- Уж ты нас, Мишка, не позорь, Бревешко из-под баньки выйми... --- Могучий, точно осокорь, Дед подошел к парильне-мыльне, Одной рукою поднял сруб, Другою бревнышко поддернул, Вернул на место серый куб... Судьба... Нельзя не быть покорну... Был случай: в банке деньги брал – Заказчик расплатился чеком. Дед что-то ценное сковал – И с кузнецом, как с человеком, Заказчик честно поступил, Довольный мастерской работой – Деньжонок щедро отвалил... Три захудалых обормота, Прознав, надумали напасть. Напали на лесной дороги. Дед одного ручищей – хрясь! Свалился, не держали ноги. Другого малость поприжал, А третий тот расклад увидел, Себя не помня, побежал... Дал деру тот, кого обидел Дед первым, а кого прижал, Тот зенки закатил мертвецки, Почти уже и не дышал... Не помышляя об отместке, Дед на плечо его воздвиг – И потащил назад, в больницу. Тот оклемался, хоть не вмиг. Отведав дедову десницу , Он, правда, чуть не околел, Но внял наглядному уроку. Так, месячишко проболел... А много ль от такого проку? Дед Катерину в жены взял Свет Павловну. Постарше деда. Он в кузнице стучал-ковал, Но и у бабки много дела. На ней – вся живность... Огород У Катерины – идеальный. В ее наипоследний год Была прополка – «одеяльной»: На одеяле лежа, весь Свой огород переполола... Когда уже сковала резь, Терпеньем боль переборола, Но больше не могла вставать Со всхлипами взахлеб дышала, Глаза устала открывать, Почти без памяти лежала. На стуле в блюдце был щербет. Глаза у бабушки закрыты. Сижу в избе – и мне шесть лет. Хочу щербета. Ладно, спи ты, Бабуля, малость поклюю Того щербета мимоходом, Я, как и ты, его люблю... И – впечатляющим аккордом: -- Поешь, щербетика, Зинок, Я есть его уже не буду. Вот-вот всемилостивый Бог Подарит вечную остуду – Уже я получила весть... А ты всегда потом, Зинуля, Когда щербетик будешь есть, То вспомнишь, что была бабуля... -- И верно: я до сей поры, Когда щербетик покупаю На наши тихие пиры – О бабе Кате вспоминаю... Нам памятью о стариках – Слова, таящие истоки... Дом деда в Девятириках, Большой, брневенчатый, высокий. Под общей крышей – скотный двор И сеновал... А на отлете – И кузня... Помню до сих пор... А слово? Что в нем узнаете? Откуда – «девятерики»? От мастеров лаптей плетенья, Что в том искусстве так ловки, Что в девять строк могли коренья, Полоски лыка заплетать, В чем высшее искусство, экстра! И нам негоже забывать Секреты мастерства-наследства. Плетенки-шлепанцы в дому Оберегали б от болезней, Но неизвестно никому, Как их плести... Из старой песни И можем нонеча узнать Смешное это слово – «лапти»... Но кто умеет лыко драть? Хоть явной пользою привабьте Нас, мастера... А ведь тогда Не только бедные крестьяне В них щеголяли... Господа В них шиковали пред гостями. Лаптежники – ученики Спервоначала собирали Простейшие – пятерики. Семириком овладевали Лет за пяток... Лишь мастера Девятистрочные сплетали... Лаптеплетенье – не игра. В лаптях мороз одолевали, И слякоть волглую, и зной... И основавший то селенье Прапрадед, видно, предок мой Был тоже ас в лаптеплетенье. Но в слове этом есть иной Зловещий смысл: так звались шершни, Что лютовали в летний зной, Во всей приволжской пойме здешней. Уже безлюдные домки Стоят в селе, но их укору Кому внимать? Те старики, В мою студенческую пору – Навек ушли, а молодежь... Считай, что здесь уже не жили И детский отзвенел галдеж... Так отчим местом дорожили Козловы в прежние года! У Михаила с Катериной Дом в детском гомоне всегда. Детей – аж десять... Я картиной «Мал мала меньше...» вдохновлюсь... Иные, правда, умирали В младенчестве – обычный флюс, Простуду в пору ту едва ли Способны вылечить врачи. А и лечили – толку мало. -- Ведь хоть лечи хоть не лечи – А смерть несчастных отнимала – Как с Божьей волей совладать? -- Все ж дали бабушке награду, Что, дескать, «Героиня-мать»... Трудилась бабка доупаду. Была красивой? Не скажу. Вполне простецкое обличье, Крестьянское, как я сужу. Прескромная в своем величье -- С утра и до ночи в трудах: Корова, свиньи, овцы, куры... Когда уже была в годах, А боль – сильнее, чем микстуры, Ей – мама: -- Мама, полежи! -- И так болит – чего ж лежать-то? Эй, голова, ты не мозжи! – Нет слов, чтоб полно или сжато И адекватно передать, Как гостевать у них любила, Ей по хозяйству помогать, С ней в сад и огород ходила. Такой был яблоневый сад! В нем – ни былинки, ни травинки, Плоды тяжелые висят На ветках – чудные картинки В воспоминаниях... Она Из пестрых фантиков конфетных Творила бабочек, полна Стремлений искренних приветных К добру и теплой красоте... В жестокой боли умирала, Терпя, чтоб не страдали те, Кому всегда добра желала... Был дедушка еще силен И оставался жить в деревне. Повторно оженился он, Причем, не на старухе древней: На Вере, коей сорок лет, Красивой, стройной, темновласой. Всерьез в нее влюбился дед, Был ласков с нею, но заразой Ее ревниво нарекли Все дочери Екатерины И с ней боролись, как могли: Плели вкруг деда паутины, Внушая: пришлая хитра, Неискренна и лицемерна. Лишь ради дедова добра Вошла в его семью наверно... А я сдружилась с Верой. С ней Ленок на поле теребила И бабушкой звала моей – Не возражала... Но долбила Семейка в дедовы мозги – И задолбала: дед развелся. Бывает: худшие враги – Из близких... Клином свет сошелся На Вере – тонкую струну Затронула в душе у деда... А вот – гляди, дал слабину – Недобрых родичей победа... Обидно было им за мать, Но что же делать, коль усопла: А душу деда понимать Не пожелали – и усохла Та поздняя его любовь. Ушла, взяв в виде отступного, Хранящие тепло голов Их, две подушки... А шального И потерявшего себя В Вахтане поселили деда... Что делать? Бог им всем судья... И я отныне, непоседа, Делю с ним комнатку в избе, А дедов дом большущий продан – И резкий поворот в судьбе Им принят в послушанье гордом. И только вздох – «Ох-хо-хо-хо» -- Показывает несогласье. Быть иждивенцем нелегко Привыкшему при полновластье Повелевать в своем дому... Дед оставался в полной силе, Не жаловался никому, Колол дрова, когда просили, На кухню воду приносил, С телком корову спозаранку Гнал в стадо, ломкое чинил, Растапливал умело баньку, А все же дом был не его. Дед Миша тосковал заметно. -- Что, деда? -- Ладно, ничего! – Он улыбался мне приветно: -- Уроки учишь, Зина? -- Дойч! Давай и ты учи со мною. Вдруг за границу попадешь – «Гут морген!» скажешь... – За стеною – Тридцатиградусный мороз, А дед бубнит за мной: -- Гут морген. – Берется вроде бы всерьез. -- Тебе за прилежанье – орден. «Спокойной ночи? -- Гуте нахт! Довольно, деда, для начала. Урок закончили. Антракт! – Я по-немецки привечала С тех пор дедулю. Отвечал И он мне тоже по-немецки. Не путал и фасон держал, Не обижался на усмешки... Тут Нюра, папина сестра Сманила деда Мишу в Сяву. Тоска там более остра, Ел всухомятку, как отраву, Поскольку к супчикам привык. А дочь с зятьком с утра до ночи В работе... Захандрил старик, Ослаб, как если б кто сурочил. В Вахтан вернулся в тот же год Не жить, а умирать... Признали Врачи, что раком пищевод Изъеден – и не помогали Лекарства. Тяжко умирал. Уже не ел, а боль крепчала Сверх терпежа – кричал, стонал... Казалось, боль сама кричала. А в мае, третьего, ушел... Шестую завершив декаду, Век в пятый год седьмой повел... За муки дан покой в награду Тому, кто жив в душе моей До самой той поры, пока я, Жива... Стал ангелом уже, Мою судьбу оберегая. Он рядом с бабушкой опять – Грустит вахтанское кладбище... А нам пока еще топтать Вселенское – земное днище... Вахтан... Для нас Шахунья -- рай... Райцентр – на языке докладов. Березово-сосновый край. Стране и древесины надо И канифоли... Скипидар -- И им леса одарят щелро, И деготь леса ценный дар... Не знаем, чем богаты недра – Лесхимзавод начало дал Поселку на Большом Вахтане. Здесь классик Родченко бывал, Художник и фотограф... Втайне Лесозавод запечатлел В метафоричных выкрутасах, Труд земляков моих воспел В невероятных ипостасях. Теперь – о маминой родне. О бабушке – погибла Павла Васильевна -- так жалко мне -- В суровом сорок первом. Пала На фронте – но на трудовом. Зимой упала с лесовоза – Прервался дух под колесом – Лесная вздрогнула береза. Осиротела ребятня. Их восемь в доме, а меньшому – Лишь месяцы... Спасла родня... Как быть – нужна хозяйка дому? Второй дед – тоже Михаил, Но не Максимыч, а Семеныч. Недолго горевал-хандрил, Но вскоре девочка-заморыш, Девятая пришла на свет – Ведь вскоре снова оженился И этот многодетный дед. Такой вот коленкор случился. Ах, мужикам все тран-трава. Детишек наплодил ораву. Он жил в Семеновском сперва, Позднее перебрался в Сяву. Крестьянствовал и лес валил, А поелику звонкий голос – В церковном хоре певчим был, В чем – нескрываемая гордость. Подробней. Дело было так. Он был зажиточным, успешным. Непьющий. Сильный... Не кулак. Но должен был спастись поспешным Из дома бегством. Всей семьей От «ликвидации как класса» Бежали в Сяву. Боже мой! Таких историй было – масса. Там домик крохотный нашли. Пол земляной. На печке детки Спать только в тесноте могли. В той хатке жили. Точно в клетке. Дед стал работать. А жена, Та в сорок первом под машиной Погибла – Что за времена! И восемь деток с ним, мужчиной Одним остались. много лет Он им за папу и за маму. На десять бед – один ответ: Житейскую осилит драму Трудом и крепостью души. Пригляд детишкам постоянный Вседневно нужен – не греши, Вари, стирай, как окаянный, То он работу не возьмет, Такую, чтоб с утра до ночи. На бойне – кликнут – колет скот. Все ж бедовали – нету мочи. И так – одиннадцать годков. Вдруг завелась жена вторая. Вошла супружницей в альков Невероятно молодая – Чуть старше старшей из детей, Той, что мне позжей мамой стала. Решила девка без затей. Пусть дети. Им годков немало. Но из колхозной кабалы Так сможет вырваться на волю. Законы крепостные злы. Колхозную оплакав долю, Беспаспортную и без прав, Такой нашла девица выход – И постаралась, мамой став, Найдя и в этом много выгод. А та, что матерью моей В свой час по воле Божьей стала, Всех старше из его детей. На новых землях Казахстана Еще отметиться успел Семеныч-дед, первоцелинник. Не угадаешь свой удел. Он, землероб, мудрец и циник, Поверил в общую мечту... Там, в Казахстане, похоронен, Что, вроде, кажет, грез тщету, Но дед, я думаю, доволен: Он новой жизни пожелал – И все-таки ее отведал. Хронограф местный излагал Давнишнее стремленье деда Стать всесоюзным – ого-го! – Представьте, старостой! Калинин Ту должностенку у него Зубами рвал... Адреналинен Был политбой. -- Оппортунист! -- Был мой дедуля ошельмован – И в Кремль пробрался стрекулист. Чему дивиться, коль основам Моральным нанесен урон... В одном хронограф ошибался. Дед выдвинут быд, точно. Он Был мудрым, смелым. Не терялся И грамотешку подкопил – Он в ЦПШ образовался. Во власть, однако, не ходил, От политбоя отказался. Он с этой властью не желал Быть даже косвенно в контакте. Но вот – в газетах замелькал, Остался след об это факте. Людской молвы далекий звон Такой, что этот факт – цветочки. Дед ярко вплоть до похорон Жил... В Сяву я к нему и дочке, Той, что от мачехи – моей Ровеснице Людмиле часто Ходила... -- Дщерь честная, пей! Пользителен для жизни чай-то! – Так угощает он чайком, Что чашек десять выпьешь точно: -- Сиди уж, да попей ладком, А не мотайся суматошно... – Дед – на ходу, случалось, -- спал. Такое странное уменье. Внезапно хропака давал. Еще вот только, за мгновенье, Шутил, смеялся, говорил – И на тебе: глаза закрыты... Не притворялся, не чудил – По правде. Спит – с ним говори ты, Сквозь сон ответит, но потом Того не помнит разговора. Причина? Убеждал всех в том: Соседка – с ней случилась ссора – Свиным – по злобе – молоком Его в младенчестве поила – Вот оттого и немочь в нем Сонливости внезапной... Мстила Ему жестоко злая власть. Причем, и подло и цинично. Старел... Ни красть ни зубы класть На полку не желал. Трагично: Объявлен тунеядцем дед: Мол, прожил жизнь – и не работал. Выходит, мало прежних бед: Трудись всю жизнь до злого пота, А в старости подмоги нет. А бойня к той поре сгорела. Один сосед, другой сосед Заверили как было дело, Где он трудился, почему – Все объяснения и справки. Отнес в собес.... Вот кой-кому Приносят куцые добавки К картошке... А ему? Привет. Пришел в отдел. Там завяли, Что долкументов деда нет. Утеряны нарочно были? Собрать вторично не сумел. Работать старого не брали. Он побираться не хотел. Раз добровольцев посылали Как раз в то время в Казахстан, Он записался добровольцем – И с молодежью ухлестал, Подстать наивным комсомольцам. Там проработал лет пяток – И все же выхлопотал малость Сказать по совести – чуток: Восьми рублей едва ль на старость Хватало. У него и дочь Последыш – сверстница Людмила. Жизнь беспросветна словно ночь. Что власть бездушная творила! Но, правда, дети старику По гривне в месяц присылали. -- Спасибо дочке и сынку... – Так в Казахстане выживали. Жена, само собою с ним. Она работала в пекарне. За мудрость местными ценим. Тогда не слышали о карме, Но от нее не ускользнешь... Свиное молочишко – шутка. Так он хохмил, входя в балдеж. На деле – был контужен жутко Еще на первой мировой. Он похоронен в Казахстане, А мне все помнится живой... Мы давнее перелистали... Как в Новошорине жилось? Оно передо мною вживе. Там солнце для меня зажглось. Леса богаты и красивы, А посредине островок – Там школа, сельсовет с медпунктом, Клуб... Близко – нашенский домок С сараем, баней, хлевом... Будто Вот снова выбегу во двор, Вдогонку – хвостики косичек. Меня Господь в семью привел Последней после двух сестричек И брата: Тома, Вова, и Людмила – все намного старше. Они – хорошие мои Товарищи в житейском марше. Дом деревянный – серый сруб. Зимою – печка согревала. Рос возле дома старый дуб, Толстенный – я вокруг гуляла. Как пушкинский ученый кот, Хожу и песни распеваю. Второй мне или третий год – Осознавать не успеваю, Как подрастаю... На забор Повесит мать сушить тряпицу – Я – на себя ее: убор Мне сказочный вообразится – Описываю в нем круги Вокруг задумчивого дуба, Пою... Не считаны шаги... Самостоятельна сугубо... Малинник малую манил. Я дорывалась – и объелась. И солнышко – удар свалил. Беда уже в глаза гляделась. Татир по счастью отыскал -- Стремительный и умный гончий. Хвать за подол – и дотаскал До нашего крыльца... А корчи От боли – в обморок меня Уже глубокий погрузили... Все в школе – середина дня. Он в школу... Вы бы попросили Кого-то малую спасти, Он за подол схватил, не лая, Чтоб побыстрее привести, Учительницу – и, спасая, Ее до нашего крыльца Довел, подол не выпуская – И похвалою от отца Был награжден... А я, малая, Самостоятельна зело: Одна в лесок гулять ходила. Зимою и до лыж дошло... А Вовка, мой дружок, чудило, Чей папа, старший Киселев, Был председателем колхоза, Не знал для комплимента слов, А, может, -- ошалев с мороза, Он председателев сынок, В штанах разгуливая красных, Мне сдернул на глаза платок. И я хожу в мечтах напрасных, Что Вовка снова обратит Вниманье на меня мужское... Не обращает, троглодит... Словечко, впрочем, я такое Едва ли знала в те года... Лет с трех одна сидела дома И не скучала никогда... Вот как-то, помнится, кулема, Махорку папину нашла – И сею, сею на кровати, Жду терпеливо, чтоб взошла. Махоркин дух по всей по хате... На покрывале вдругорядь Края отделала бахромкой. Как? Ножничками! Благодать! Но как с такою быть кулемкой? Сижу в избенке под замком. Подружка – стук! – в одно из окон Стучит подобранным колком. Но я-то на окне высоком. В окно пропихиваю стул, Сползла, ножонками достала, Подружка держит караул, Я, слава Богу, не упала... Однажды, в сильную жару Водичкой солнце окропляла, Чтоб остудить... Расту, живу За шагом шаг -- и горя мало -- Расту в счастливые деньки... Из Новошорина шли с мамой Однажды в Девятиреки Лесной дорогой, быстрой самой, Где повстречали старика С котомкой. Из нее игрушки Достал... От уточки, грибка – В восторге! Ушки на макушке: Еще какие чудеса? И вот он достает матрещку – Я вообще в экстазе вся: Ну, чудо! Не дала оплошку – И мамочке пришлось купить Сию диковинку для Зинки. То светлое – не позабыть, Нетленны в памяти картинки. Застолье в Девятериках. В гостях у деда и у бабы Мы с мамой... Вдруг – кудах, кудах! � |