| ШУМ ВЕТРА 1 Осень... Березка машет платочками - резными, желтыми, оранжевыми, устало зелены-ми, - бодрится, бодрится на ветру, - при свежем его порыве: молодится зачем-то, - зачем?.. И солнце - косится, косится и, вдруг, поскользнется кинжальным лучиком на влажном листочке, ослепит мгновением, да исчезнет, - да был ли он на самом де-ле?.. и, будет ли еще?.. Странно: березка пахнет густо заваренным кедром, и звучит колокольчиками через паузы, размеренные шагами, - странно, потому что березка - за двойным оконным переплетом, за стеной метровой толщины, а голос ее - где-то тут, совсем рядом, - впрочем, ничего в том странного и нет: ее должен слышать Егор. Егор бле-ден, нос его - клювом книзу, к плотно-сжатым-иссиня губам; морщины исчезли; в руках его на груди соломинкой черный крестик... Завершая круг, о. Сергий остановился подле нее (живой его жены); замерли: и кадило и колокольчики, и он тихонечко прошептал в длинную до пояса бороду: "Простите за накладку..." Она скорее угадала его слова, и так же не услышала сво-их: "Ну что вы..." Организовал дела скорбные Яков Наумович Сипко, но не было вины его в том, что молодой дьячок перепутал процессии и принялся оказывать заранее огово-ренные почести не тем (не тому!), кому следовало: возникло общее замешательство, и даже ропот в рядах спешно выпроваживаемых из храма; ситуацию исправлял сам настоятель, да так, что в сторону провинившегося дьячка лучше было не направлять даже равнодушного, блуждающего взгляда, - чтобы не пораниться. Яков Наумович, он же - Яша, он же - Наум Якыч (так прозывал его Егор в "за-глазных междусобойчиках") имел над верхней мясистой губой "пыжик", как у родо-вого исторического врага-Адольфа, но только мягкий и крашеный, словно клочок искусственного меха из спинки дивана, что в прихожей ее деревенского дома, и во-лосы - скобочкой на лоб, и брови - кустистые к переносице, и - реденькие реснички, и... все, все они были выкрашены одним цветом медным. Глазки он имел темные, мелкие, быстрые - в почечных мешочках, выдаваемых им за неизбежный эффект от напряжения ума в бессонные ночи. Он обожал коричневые костюмы в крупную клетку, но сегодня был в новом, абсолютно-черном, одинаково блестящем с туфля-ми на кожаной подошве, отчего передвигался от одной мужицкой группы к другой разбалансированным коньковым ходом. Егор недолюбливал Наум Якыча за "патологическое свойство": за отщипыва-ние от чужого пирога при любых обстоятельствах, даже в безобразно-очевидных; где-нибудь в арабской стороне он давно уже был бы Яшей без конечностей, но Яша жил в России, в эпоху перестройки, и потому пусть в него бросают камни лишь те, кто сами без греха. Яша имел солидные связи на самом верху и, благодаря ему, Егор, выиграв с десяток имущественных споров в судах, стал единоличным хозяином роскошного дома в центре Москвы, на улице Гиляровского, принадлежавшего когда-то, в дав-ние времена, одному из именитых московских князей. Дом был и есть - огромный, в четыре этажа, с кариатидами у входа, мрамор-ными лестницами внутри, и с кругленькой ежемесячной суммой дохода в твердой валюте, конечно же, при наличии энного количества серого вещества под шевелю-рой хозяина; хозяин же заимствовал его у Яши и потому на многое закрывал глаза. "Ах! Егор, Егор..." - глубоко вздохнула она, его жена, теперь уже вдова. "Ах! Простите меня, Ольга Липатьевна, - притормозил подле нее Яков Наумо-вич, - закрутился, не успел сказать, что сегодня ночью наконец-то дозвонился до наших, у них все хорошо, они загорают в Испании. Я сообщил Ленечке о нашем общем горе, он долго не мог слова произнести, плакал, обещал с величайшей осто-рожностью подготовить Анну. При первой же возможности они вылетят в Рос-сию..." "Спасибо..." - всхлипнула Ольга Липатьевна, благодарно коснувшись его лок-тя. Анна - ее младшая дочь, умница и красавица, сибирской закваски; ее - надеж-да; через год Анна закончит университет в Лондоне, вернется и взвалит на свои плечи отцовские бремена, - она справится... "Ах! Анна, Анна... нет больше у тебя любимого папочки..." Старшая ее дочь, Катерина, с мужем стоит рядом, вся заплаканная, перепла-канная; она - глупенькая. Как-то Ольга Липатьевна грустно пошутила: "Ты знаешь, - она обращалась к мужу, - мне иногда кажется, что ты ее с кем-то нагулял от меня, ненашенская она, чужая..." Если отбросить из данной шутки маленькую толику са-мой шутки, то в остатке окажется огромная, во всю их совместную жизнь, правда: ох! и погулял Егор на стороне... причем дерзко, беззастенчиво... "Ты знаешь, Егор, - она внимательно всмотрелась в его плотно прикрытые очи, - а я ведь ни разу, ни ра-зу! ничего подобного себе не позволила... может быть зря?.. как ты теперь дума-ешь?.." Хор певчих в последний раз вознесся к сводам и слетел вниз к подошвам, на-стоятель взмахнул широченными рукавами, крышка мягко опустилась, и шесть доб-рых молодцев, подняв гроб кверху, качнулись и подвели под него половину собст-венных плеч, соблюдая симметрию. Черная людская "лужа" стремительно подсохла, собираясь в один упругий ручей и обнажая под собой кубический орнамент поли-рованных полов, обжалась с двух сторон выходными дверьми, испуганно втянула головы в плечи от неожиданно сорвавшегося на нее сверху колокольного потока. И потекла между зеленых, голубых елочек, скрученных бело-черными лентами: "от... от... от... от родных и близких... от..." Розы, лилии, гладиолусы (ее любимые - черные), катафалк - длинный и чер-ный, за ним - импортные лимузины, отечественные автобусы - строго по ранжиру, в окнах скорбные лица, заискивающие... Деревню для загородного дома Егор выбирал персонально, руководствуясь личной своей логикой, не всегда для нее понятной (а лучше: всегда - непонятной). "Здесь достойное кладбище, - сказал он пять лет назад, - на пригорке, дышится лег-ко на все четыре стороны, и главное, не будет рядом тех, которые уже опостылели, и еще опостылят мне в этой жизни, - и... успокоил ее, обняв за плечи, - ну а ты у ме-ня исключение, вместе будем лежать до скончания века..." Ну что ж, и на сей раз Егор оказался прав, ну хотя бы в первой половине об-щей для них перспективы. И она и сейчас оставалась спокойной, несмотря на до-кучливую, тупым сверлением, мысль: "Среди этой черной, притворной массы, непременно присутствуют люди, организовавшие убийство Егора". И никого, никого бы она не исключила из этого черного, подозрительного списка: и того же Яшу тоже; Егор так и не доверил ему права первой подписи на финансовых документов, и тот, - вынужденный, - так яростно и неряшливо брызгал слюной в лицо Катерины (первого зама Егора), что она однажды плеснула ему в лицо соком. Разразился такой скандал... Погасила его умненькая дочь Анна, в Лондоне, через сына Якова Наумовича Леонида Яковлевича. Леня, как и его отец, имели на нее конкретные виды; они надеялись и ждали своего часа, и кто знает, может быть они и решились на ускорение... "Прости меня, Господи, - прошептала Ольга Липатьевна, - если возвожу на невинных напраслину..." "Что вы сказали?" - сочувственно склонил голову к ней Женя Чернов. Вот, вот - единственное, пожалуй, исключение из того перечня - добрая душа, которой и она, и Егор доверяли безо всяких оглядок. Женя Чернов - юридический энциклопедист, знающий наизусть, назубок, все законы, кодексы, положения, правила, следящий за судебной практикой всех стран и народов со времен Юлия Цезаря, не прочитавший, по его словам, со времени окончания школы ни одной художественной книжки, слыл и был таковым на самом деле - настоящим сухарем в прямом и переносном смысле. Был неряшлив в костюме и обуви, частенько небрит и нечесан, да знал ли он о существовании на белом свете носового платка? Наверное, не знал, но в том, что касалось профессии, ему не было равных (по утверждению Егора) на всем земном шаре. Невероятно, но и вся-то внешняя его неприкаянность также служила ему на пользу: поначалу судящие о нем по одежке, позднее очень-то об этом сожалели. Работающие же с ним на подхвате девчушки не выдерживали более трех месяцев (впадали в нервный транс, несмотря на довольно приличную зарплату): уходили, приходили, снова уходили; он никогда не спускался в кафе, всегда довольствовался бутербродом с сосиской, кофе из тер-моса, видом из окна на соседнюю крышу, и всегда, несмотря на огромную загру-женность, оказывался в нужный момент под рукой. И все же два раза в году он от-сутствовал на работе по неуважительной причине. Егор сам садился в машину, объ-езжал все "заветные кабаки"; найдя Евгения в стельку, привозил к себе домой, и Ольга Липатьевна лично в течение недели его обихаживала. Сейчас она внимательно всмотрелась в него, улыбнулась. Несколько дней на-зад жена в очередной раз выгнала его из дому, а старший сын обещал размазать его по стенке, поэтому-то на лице Евгения печалились сразу две искренних, глубоких печали. "Ольга Липатьевна! - он приблизился губами к ее уху, - я готовлю документы на ваше прямое правление фирмой, думаю, что это лучший вариант, до приезда Ан-ны". Она, наверное, не к месту, поцеловала его в щеку: "Спасибо, Женя! - пальцем смахнула с нее свою слезу, - я тоже так думаю..." Приехали... Березонька!.. - та, у храма бодрящаяся за окном, изрядно расстаралась: первой оказалась у пригорка; когда дробью захлопали дверцы автомобилей, испуганно за-трепетала и росно расплакалась, и те, которые располагались к ней поближе, могли слышать крупные ее бомбочки в грустном шорохе опавшей листвы. "Лужа" наползла на пригорок со всех сторон, и противоестественно: она не стекала вниз к его подножию, и совсем уж не собиралась исчезать в разверзнутом прямоугольном чреве земли, приуготовленном только для Егора, - она была липкой и вязкой, сродни гудрону; речи ее тоже были густыми и вязкими... У Катерины подкосились ноги, перекроилось и заголосило лицо; добры мо-лодцы вовремя подхватили ее под руки и, взвешенная в воздухе, она перешла на шепот; долговязый, тощий муж ее топтался рядом - услужливо-беспомощный. Егор специально ездил за ним в Новокузнецк, к старому своему знакомому; сговорились они на старинный лад к всеобщему удовлетворению, так как всем участникам сдел-ки уже не приходилось рассчитывать на лучшее. ... Опустился на веревках гроб, простучали по крышке горсти земли; сооруди-ли над холмиком "египетскую" пирамиду из венков и живых цветов, - прощай, Егор!.. Прощай, Егор!.. Еще в храме обострила Ольга Липатьевна свое внимание на юноше - орби-тальном спутнике отца Сергия. Ловко все у них вместе получалось: юноша, начиная собой движение, плавно передавал его священнику, замирал, а в нужное время и в нужном месте снова подхватывал его, чтобы закончить прежний цикл, и тут же по-родить собой новый. И редкие отлучки его объяснялись самой необходимостью: чтобы принести книгу, кадило, пригласить певчих, - ни одного лишнего, рассеянно-го движения. Только однажды она поймала на себе его сочувствующий, томный взгляд, и... на кладбище - ответила ему таким же. Был он тонок и высок, перехваченное в талии пояском с молитвами длинное его облачение подчеркивало нежную стройность его фигуры, узкое лицо, узкие кис-ти рук, длинные пальцы выдавали в нем утонченность натуры, а крупные темные глаза, замирающие в длинной ресничной бахроме, выражали любовь ко всему миру. Умная, строгая, темная, аккуратно подстриженная его головка подчеркивалась ос-лепительным кантом белоснежного подворотничка; такой бы и самого Патриарха не посрамил бы... От него и на расстоянии пахло парным молочком... Он - полная противоположность Егору; именно этим?.. именно этим он и вре-зался в ее память. Поминали Егора в его же московском кафе; Ольга Липатьевна продержалась в нем не более получаса, - уставшая, она попросила отвезти ее домой в деревню, в тишину; Катерина пояснила возражавшим из самых добрых побуждений, что оди-ночество для ее мамы в трудные минуты - самое лучшее лекарство, - она сильная... У автомобиля ее настиг Герой Социалистического труда (никогда не расста-вавшийся со звездой на груди и женой Галей с пучком на том же уровне) - Степу-нок Василий - бывший ударник Коммунистического труда, именитый проходчик шахты, руководимой Егором, натужно почитавшим себя крестным отцом его удач-ливости. Впрочем, то было и не совсем так, но и с таким же - "впрочем" - было не-далеко от истины. Сам Леонид Ильич Брежнев здоровался с Василием за руку, ин-тересовался его житьем - бытьем; в президиумах их лица обязательно вмещались в экран одного телевизора, пропустив между собой лишь три-четыре солидные очко-вые оправы: те были уж очень ответственны за всю махину: за одну шестую часть всего земного шара - за Советский Союз. С подачи Василия и был организован пер-спективный в научном плане главк "Гидроуголь", а начальником его был назначен Егор, - а кабинет его расположился в центре столицы на улице Гиляровского. Егор недолго оставался в долгу у Василия; Василий бесплатно получил рос-кошную четырехкомнатную квартиру в Подмосковье, личный автомобиль и непло-хой "пенсион", как официальный, так и довесочный, не фигурировавший ни в какой ведомости. Василий полусогнулся, услужливо распахивая дверцу: "Простите, Ольга Ли-патьевна, что не вовремя, но..." Далее, далее замычал он невнятно, оттого, что лиш-них мыслей в нем, как и всегда, рождалось много больше нужных слов, - она сжа-лилась: "Василий, не волнуйся, все будет по-прежнему, без изменений..." Он же от-дышался удачно, к паузе в ее голосе: "Спасибо, спасибо Ольга Липатьевна, огромное спасибо, но в том я не сомневался, я в другом. Егор... Егор Тимофеевич обещал устроить Галину кассиром там, в нашем районе, и приказ, говорил, подготовил, но Яков Наумович утром отрезал: никаких кассиров, будет сокращение... вот я о чем..." "Василий, - устало произнесла Ольга Липатьевна; она уже и вторую ногу подтягивала к первой, пристроенной на заднем сидении, - повторяю, все будет так, как сказал Егор", - она тронула пальцами плечо водителя. Тело охранника оттеснило Василия, жену его и звезду его в сторонку, и последнее сомнение его толкнулось в уже прикрытую дверцу; было оно коротеньким: "Ох! Ольга Липатьевна! Ох!..", и вполне могло проскользнуть в щелку, но проскользнуло ли?.. А если и проскользнуло, то и что с того?.. Охмурит этот "наум якыч" ее, - "ох! - мурит" - и о чем она только думает... А она (в данный момент) думала о его жене Галине (своей ровеснице), но имеющей на груди и шее необыкновенную, совсем юную, без единой морщинки кожу - кожицу (для демонстрации которой и носила платья и кофты с глубоким вы-резом). Не один раз Ольга Липатьевна перехватывала взгляд Егора именно там, "на санках" несущимся с розовеньких горок в завлекательную расщелину, но... к чести Галины, этот редут оказался для него непреодолимым; она беззаветно любила сво-его мужа, и потому на равных со звездой украшала его грудь своей гладенькой го-ловкой. И еще Ольга Липатьевна сумела легко, равнодушно и коротенько подумать об очень длинной истории, сумела, - потому что видела в сегодняшнем ее финале ту: бледную, поверженную, трясущуюся от страха, блуждающую где-то там, на пери-ферии, боящуюся приблизиться... Жил-был Марк (кто таков?.. да кому ж он был интересен...), и родил этот Марк очень красивую дочку, и назвал ее Светой, и закончила эта Света школу, и пришла работать на шахту секретарем, - к Егору, значит, пришла, и участились у Егора командировки однодневные, многодневные, и даже заграничные. И приходи-ли Ольге Липатьевне анонимные письма, в которых во всех красках описывались танцы обнаженной Светочки на праздничных столах; Егор был щедр: все, сколько-нибудь значащие для него люди, побывали в ее объятиях. Может быть, - может быть, эти подробности и делали Ольгу Липатьевну невероятно терпеливой, и лишь однажды она не выдержала, - но Егор отмахнулся от темы небрежной рукой: "Для дела!..." Лукавил; столько лет таскать ее за собой по городам и весям - увядшую, поблекшую, - и в конце концов пристроить (вряд ли полезную) на хлебное место: своим заместителем по кадрам. Странно, но сегодня, на кладбище, был момент, когда Ольга Липатьевна ис-пытала к ней что-то отдаленно напоминающее жалость. ... Нет, ничего странного в том не было, - просто она решила, что будет к ней благородной, наверное, потому, что?.. что может быть более жестоким для побеж-денного, чем благородство и великодушие победителя? Такое испытание - не каж-дому по плечу... Приехали... Скрипнули тормоза; в последний раз качнулись седоки в салоне; открылись ворота, автомобиль медленно прополз через них, выбежал второй охранник, молча взял под козырек (на лице суровая правда чужой смерти); Джульбарс метнулся ей под ноги, замер, уложив умную, скуливую морду на полусогнутые передние лапы, хвост - пристегнутым, неодушевленным предметом. На крыльцо выдвинулась - домработница Зинуля. Зареванная и красная, - она любила Егора задушевно, самозабвенно, - не обижалась, что прямоугольная она в любом сечении, ноги - тумбы, руки - крюки - из-под широченного сарафана, - зато неожиданно ловкая при перемещениях, да и в любом деле. Гости с такими утвер-ждениями Егора соглашались, обнаруживая присутствие ее лишь по сильному, объ-емному дыханию: жадна была она до кислорода, и плакала по-детски: вдавливая ладони в глазные ниши с искренней силой. Но свидетельницей последнему была одна Ольга Липатьевна, и сегодня во второй раз. "Матушка моя, родненькая, да как же так, да за что ж нам такое горе!" - запричитала она, как и в первый, когда грохнулась широченной задницей о линоле-умные квадраты, и, вдобавок, украсила общую кухонную композицию осколками венецианского чайного сервиза. В первый раз - она еще таращила оба глаза и указа-тельный палец между ними в направлении телевизора; там, из плохо освещенного подъезда, выносили носилки с голубым, застегнутым на молнию, спальным меш-ком... В нем и уснул, навечно, удачливый Егор, с двумя пулями в шее; не спасли его - ни личная охрана, ни "фээсбэшная крыша" за пять тысяч долларов ежемесячно, ни личные связи с Кемеровским губернатором... Венок от того, да рукопожатие по-мощника - вот и вся благодарность за дружбу... Поддерживая за руку, Зинуля проводила хозяйку в спальню на второй этаж, помогла раздеться, уложила на кровать, подтягивая одеяло к подбородку, внима-тельным образом заглянула в глаза: "Сейчас рассказать, или завтра?" "Сейчас", - от-кликнулась хозяйка. "Не-е, лучше потом, - замялась та, - много за раз переживаний". "Да говори уж!" - затребовала Ольга Липатьевна, прикрывая глаза, - все равно не уснуть теперь". "Ну тогда слушай!.. Только все это без шуток, серьезно очень... Когда я к яме-то подошла, бросить три щепотки землицы, услышала ясный голос самого Егора Тимофеевича, из-под крышки, грустный такой, усталый, - она замолкла, для того, вероятно, чтобы уже и на этом этапе своего рассказа уловить сомнения или возражения со стороны слушательницы (но та оставалась с лицом со-средоточенным и внимательным), и тогда она продолжила с нарастающим вооду-шевлением, - вот видишь, Зинуля, сказал |