| Быть может, раньше губ родился шепот И в бездревесности кружилися листы Я переводил взгляд с пельменей на водку. Потом обратно. Когда я начал питаться пельменями – не помню. Но я уверен: переход на эту соево-бумажную пищу генетически заложен у любого русского человека. У каждого в жизни был пельменный период. А водка… Водку тоже не помню когда начал пить. Разница лишь в том, что пельмени шли со мной рука об руку уже давным-давно, а вот водка поселилась в моей жизни недавно – не помню я конкретного числа первой спасительно-губительной рюмки. Сначала была рюмка, а теперь уже стакан. Рассуждать о вреде огненной воды не буду – не уложусь в регламент читательского терпения. Да, это плохо. Но почему-то в России заливать проблемы «горючкой» - признак сильной натуры и духовной возвышенности, а не наоборот. В общем, такая формулировка мне вполне подходит. Сейчас я окончательно уверовал в то, что жизнь на Земле зародилась в бульоне от пельменей «Мириталь». Глядя на эту лохматую, мутную субстанцию, приходило ощущение, что из нее вот-вот выберется какое-нибудь эпохальное, многообещающее в эволюционном смысле многоклеточное и прямо здесь, на столе, начнет разворачиваться борьба за место под солнцем - покрытой пылью лампочкой-«сороковатткой». Согласен - бред, а может уже и белая горячка, но меня, по крайней мере, сей бульон спасал не раз, так что если уж не на Земле, то в этой комнате жизнь много раз зарождалась и возрождалась благодаря ему. Я поднял стакан и взглянул на колыхнувшееся на дне содержимое. Так получилось, что сквозь бесцветную толщу спиртового раствора я увидел свой вяло сжатый кулак. Нерешительно собранная в горсть кисть оказалась маленькой, раз в пять меньше оригинала. Это я уже потом удивился обыкновенному чуду оптики, а сначала меня осенило, что это не просто иллюзия, а великий знак и откровение, подвластное только пьющим людям. Вот она, суть и абсолютный идейный предел пьянства, пересечение сознания и материи: сквозь огненную воду вещи, да и вообще весь мир, кажется меньше. Намного меньше. Безобиднее. Подвластнее. Именно это и ищут адресаты фразы про поиски чего-то там на дне стакана. Они ищут уменьшения проблем, словно от одного взгляда сквозь водку и дно грызущее душу должно сжаться, скукожиться, словно подожженный целлофан, да таким и остаться – мелким и жалким. Ну что ж, и то неплохо – жизнь приоткрыла для меня дверку онтологии бытия, пусть даже и в такой буднично-бытовой форме и обстановке. С другой стороны, я вдруг подумал, что у потребляющего человека стакан с водкой уменьшает не только кисть (если брать мой случай), а всего его целиком. И если еще чуть-чуть пофантазировать, то, оказавшись по ту сторону дна, уменьшившийся человек вдруг с ужасом увидит, что мир, который поменялся с ним местами, стал угрожающе огромным и непокорным. Вот такая занимательная оптика. Но что такое угроза стать маленьким и жалким в полумифическом «застаканье», если есть куда более близкие и не дающие покоя проблемы. В общем, с Богом!.. Я опрокинул стакан, затолкал в себя обжигающего ежа и уткнулся носом в руку. Такой вот у меня ритуал. Рука пахла ничем и одновременно всем – мной, всей моей жизнью, чем-то непередаваемо родным и неотделимым. Вообще, вся наша жизнь - набор ритуалов и хорошо отлаженных алгоритмов. Я вот пережидаю внутренний сорокоградусный пожар с рукой у носа; мой сосед Серега любой разговор рано или поздно сводит к рассказу о том, как он баснословно дешево поменял днище у своей «пятерки». Сослуживец Вася неизменно величает своего пса «Рич-говно», хотя на самом деле до абсурда веселого и жизнерадостного сеттера-полукровку зовут просто Рич. А Люба, живущая в комнате напротив, в любом случае скажет, пьяно затягиваясь наитончайшей сигаретой, что если бы когда-то давным-давно она упрятала под замок свою девичью гордость и не бросила состоятельного воздыхателя, который по совместительству оказался буйным и тяжелым на руку в моменты нетрезвости, то сейчас бы у нее было все: деньги, машина, квартира и загородный дом. Как я заметил, все женщины, с которыми мне доводилось общаться, хоть раз, но произносили подобную фразу. Пресной рутины полно в нашей жизни. Я каждый день езжу на метро – в одно и то же время, спускаюсь по одному и тому же правому эскалатору. И каждый утро мне навстречу, из-под земли и воздуха, пропахшего резиной и электрическими разрядами, вместе с кучками сонных граждан фуникулер выносит старичка, который смотрит на нас, уезжающих вниз, с сочувственно-прощающей полуулыбкой, словно мы все – жалкий результат его великого, но неудавшегося эксперимента. Я выловил непокорный пельмень и отправил его в рот. К этому моменту выпитое реинкарнировалось из злостного раздражителя моего нутра в его же теплый успокоитель. В этом, наверное, и есть одна из прелестей водки: она сначала жжет, потом греет. С тобой получалось точно так же. Да - отныне ты будешь Женщина-водка: сначала обжигаешь, потом согреваешь. Потом снова обжигаешь – и опять согреваешь. И так далее, пока не оторвешься от тебя. Своеобразный запой. А оторвешься – тогда ждет жесточайшее «похмелье», от которого жить не хочется. Ты шагнула далеко вперед, впервые применив закон полного внутреннего преломления: ты не уменьшаешь мир – ты его превращаешь в себя. Все окружающее пространство воронкой сходится в твое прелестное тело. А вокруг – пустота. И темнота. Очевидно, ты не первая Женщина-водка, а я не первый алкаш с приступами катарсиса, ибо поговорка про сошедшийся на человеке клином свет известна давно. В принципе, опять оптика – свет, прямолинейность луча и прочая корпускулярно-любовная чертовщина. …Когда наливать стало нечего, а мои мысли вместе с остывшим первородным бульоном покрылись тягучей пленкой, словно на них кто-то разлил воск, веки затяжелели и потянули за собой голову к столу. Клеёнка с прожженной еще с прошлого Нового года бенгальским огнем дыркой встретила еле различимым запахом лука. Я уткнулся в сложенные руки и затих. Мне снилось, как мы с тобой вместе спускаемся вниз по бесконечному эскалатору. Вокруг кромешная темнота – я вижу только тебя. Ты обнимаешь меня и я чувствую, что ты пахнешь ничем и одновременно всем – мной, всей моей жизнью, чем-то непередаваемо родным и неотделимым. В следующий момент я поворачиваю голову и ощущаю, как на нас с тобой, маленьких и безропотных, из темноты смотрит кто-то большой и властный. Смотрит сочувственно-прощающим взглядом, будто наша с тобой история – красивый, но обреченный результат его великого эксперимента. |