| -- Валера! Хилтунен! -- Привет!... Что? – Все глядят недоуменно: Полутораметровый шкет Откликнулся... Немая сцена... В недоуменье старший курс: Валера – он же двухметровый... Ну как тут одолеть искус? -- Ты ж раньше был такой здоровый... -- А вот от солнышка усох – Но лишь на двадцать пять процентов... Не понимают, в чем подвох... -- Ты – вправду – он? -- И документов Полно, что вот он, точно – я... -- Ну, ничего не понимаю... Что понимать? Моя семья С журфака чуть не вся... Вступаю Я дяде своему вослед Под своды нашей альма матер, А он мне тезка, ясно – нет? Ну, то-то... Первым здесь мой фатер Делянку застолбил... Давно... Как раз журфак тогда открылся... Пусть будет здесь разъяснено, Как он в Союзе очутился, Как выбрал университет, Хоть должен был врачом вернуться... Из красных финнов был мой дед. Он верил: волны революций Всю накипь на земле сметут... Его с заданьем Коминтерна В Суоми, в Тампере зашлют – Убить сатрапа Маннергейма. Дед рос в Куопио... Теракт Свершился б на большом параде... Предполагаю (но не факт), Был некто, кто деньжонок ради, Сдал деда... Мартти, мой дедусь, Охранкой белофиннской схвачен... Здесь без деталей обойдусь... Был осужден и срок назначен... Пришлось сов. власти обменять Его поздней на белофинна... Могли бы наши расстрелять, Как расстреляли половину -- (Пожалуй, даже больше) -- тех, Кто Ильичу доверил долю... В числе лишь горсточки – из всех – Тех красных финнов дед, и волю И жизнь не потеряв, сумел Еще раз выехать в Суоми – И там остался – уцелел, Когда, уже почти что в коме, Пытался Сталин уволочь В могилу целые народы – Над СССР густела ночь... «Космополитам» в эти годы Грозил свинец из ППШ... А Мартти выпала удача: Он даже – ректор ВПШ При КПФ! Лица не пряча, Мог в Хельсинки свободно жить... А сына все ж послал учиться Обратно, наказав учить Здесь медицину... Но в столице России, в матушке-Москве, Судьбу начать готовясь в меде, Рудольф прислушался к молве, В случайной уловил беседе, Что открывается журфак... Рудольф навел, где надо, справки, Слегка понапрягал чердак – Забыл о меде без оглядки... А вскорости родился я... Там, на Стромынке были рядом Общага, где жила семья Студенческая – ( дабы взглядам Аж восемнадцати парней Не быть соблазном, занавеской Закрыли угол, а за ней В студенческой, полусоветской, Саровско-хельсинской семье Зимою прибавленья ждали) – Роддом, психушка... О тюрьме «Матросской тишине» не знали Едва ль на Огненной земле... В роддоме этом я родился И рос в студенческой семье, Так рано с МГУ сроднился... Замечу: этот же роддом И Лене выдал в жизнь путевку. А кто она – скажу потом... Ну, вот он я – держу головку... Собой умножил древний клан: В шестнадцатом, еще столетье Властитель Густав, по делам Воздать желая предкам, чести Их удостоил, отписав Особые в налогах льготы На грамоте с печатью, дав Тем датировку для отсчета Фамильной родословной нам, Документально обозначив... По разным весям и градам, Считают, родственников наших С десяток тысяч на Земле... Собрать бы эту всю ораву – Идеечка по вкусу мне. Она и по размаху, право, Заманчива... Осуществлю. Вот только разберусь с журфаком... Не тяга к длинному рублю Приводит в стройотряд... Биваком – Село Алпатьево у нас Приокское... Дыра, глубинка... Внимательных не сводит глаз История: а вдруг обида Селу, что встало «на горах» От нашей будет шумной «бражки»? Здесь каждый холмик и овраг – История... Вон в том овражке Мог сам Евпатий Коловрат, Рязанский доблестный боярин, Укрыть в засаде свой отряд: -- Таитесь. С темнотой – ударим, Дадим монголам по шеям... Считают, что села названье – В честь Коловрата... Ну, а нам Грядет иное испытанье: Коровник – стройка века... Мы С нешуточным энтузиазмом Творим... Окрестные холмы Внимают нашим всяко-разным Философическим речам... А наша жизнь напоминает Макаренковскую... Плечам – Саднить, но кто же унывает? Вполне хватает нас на то, Чтоб сумму наших дарований Собрать и выдать кое-что... Мы – нарасхват! Итог стараний: Нас ждут в окрестных деревнях, Как Магомаева и Пьеху... Приятно слышать «Ох!» да «Ах!» Отрадно, что и я к успеху Изрядно руку приложил. Ведь я тут шеф агитбригады И сам сценарий сочинил, Сам срежиссировал... Все рады – И мы – наполненно живем! А утром на узле растворном, Что в подчинении моем, Аврал: -- Раствор! Бетон! – Укор нам Читаю в яростных зрачках: -- Раствор! Раствор! Бетон! Скорее! -- Бегом!... На окских бережках Нет никого к работе злее -- Журфак историю творит. Заснять бы нас на киноленты – Пусть на зубах цемент скрипит -- О нас останутся легенды... Я шлю письмо в Петрозаводск... Я рос там... Там сегодня мама В извечном ворохе забот О сыне... Сыновья упрямо Тень материнского крыла Отбрасывают, убегают... Чем высребряют добела Те крылья... Мамы опекают, А сыновья спешат творить, Мечтая о больших свершеньях... Потом придет пора корить Себя, судить за прегрешенья... Но я хочу сказать сейчас О ней. Она из-под Сарова... Возможно позабавит вас Фамилия... Ну, что же, снова Улыбку встречу на устах. Улыбка злой гримасы лучше. Вот: Семочкина – в тех местах Распространенная... Их куча – У Феди-прадеда детей: Аж десять сыновей, представьте! А дочь одна лишь – и о ней Пеклись все десять братьев. Гляньте: Дочь Клавдия берет в мужья... Кого же? Семочкина Федю... Дщерь Семочкиных – мать моя... Не вскормлена заморской снедью, Но вдохновленная мечтой, Что и в войну ее питала – Учиться! – тет-а-тет с Москвой Она отважно поступала На экзотичный факультет – Географический... Манили Жюльверновские – с детских лет Посеянные в душу Нине Меридианы, острова, Кораллы, темные глубины... Любой мечте дает Москва Осуществиться... И у Нины – Удача... Будет у страны Восторженный океанолог... Осуществились грезы, сны Она – студентка! Хоть и долог Путь знаний и трудна стезя – Ничто жар сердца не остудит. Вперед – и отступать нельзя, Пусть впроголодь, но не отступит Студентка Нина... И ее Приметил финн Рудольф с журфака... Судьба... Она житье-бытье Нам намечает... Как без брака, Что предначертано, сложить?... О братьях бабушки походом: Тот удосужился служить При Королёве – и народом Не знаемый, был погребен По смерти – с воинским салютом... Тот – МИД’овская шишка. Он, Опять же неизвестен людям. Зато известен Ильичу, Поскольку рядом их квартиры... Я этим подчеркнуть хочу, Что не всегда толпы кумиры Реальную имеют власть... Реальные авторитеты – В тени стараются пропасть. Им антуражи, пиэтеты И даром не нужны... Они В большой политике, как рыба В воде... А третий брат, взгляни – И этот тоже личность, глыба: Изобретатель тракторов, Отмеченный лауреатством При Сталине... Ну, будь здоров: Та премия была богатством Реальным. Сверх того – престиж... Короче – знатная семейка... Читатель, ты меня простишь. Не хвастаюсь – горжусь... Линейка Их достижений надо мной – Дотягивайся хоть с подпрыгом... Поди и вы своей семьей Гордитесь? Все подобным игом Семейным отягощены... Тут мал – не мал, а соответствуй. И мы стараемся. Должны К тому духовному наследству Добавить что-нибудь свое... Есть братья у отца. Валерий Второй журфаковец. Семьей Журфак освоен, а критерий – Гуманитарный склад ума У Хилтуненов, экстравертность: Нам всем по нраву кутерьма, Общенье, а застой, инертность – Противней горькой редьки... Дни -- В стремлении дойти до сути... О маме... В Мурманском НИИ Полярном... И порой на сутки На Ледовитый океан На самолете вылетала, Где полынья родит туман, Где льда подвижка – наблюдала, Чтоб дать надежнее прогноз Для кораблей и самолетов. Отец тогда здесь службу нес Собкоровскую... Сам немало Над океаном полетал, Ходил на Шпицберген и дальше... В Москве наездами бывал Я не догадывался даже, Что там фактически была Уже его семья вторая. Что делать, коль любовь ушла? От нас, детей, сей факт скрывая, Отец и мама наконец Разъехались, нам объясняя: В командировке, мол, отец В столице... Ничего не зная Мы были рады, что назад, В Петрозаводск вернемся с мамой И бабушкой... Лишь мамин взгляд Грустил – и тихо с бабай Клавой От нас в секрете говорят. Но бабушке теперь не надо Окно завешивать: не спят Детишки, если день от взгляда Не прячется: полярным днем Не прячется за горы солнце, А кто же станет спать при нем?... Не надо затемнять оконце В Петрозаводске... Все же ночь Здесь более на ночь похожа. И здесь, как в Мурманске точь-в-точь В ледовую разведку тоже Летит на «жтажерках» мать... Внизу карельские озера. Задание: предупреждать Нечнется ль ледолом у створа Электростанции... Была В карельском обществе известна И уважаема... Вошла В горком. Жила непресно. Душа компании в среде Врачей, поэтов инженеров. Капустники, тусовки, где Она – и сочинитель перлов И пламенный конферансье- Ведущая... В команде «БЗДЮКИ» Всех юбиляров житие Восславить рада... На все руки Талантлива... Всегда полно У нас гостей в цековском доме. Включали растворив окно Высоцкого, потом – в истоме – И Галича (закрыв окно)... А из-за межквартирной стенки Храпел, уснувший, как бревно Карелии начальник Сенькин, Обкома первый секретарь, Что вырос в доме на дольмене. Кемарь, Иван Ильич, кемарь, Тебя не ждут на авансцеене. Он долго-долго возглавлял Вполне умело край озерный. И никого не подставлял, Характиер проявлял не вздорный. А город значился всегда В числе богатых интеллектом. -- Новосибирск, Одесса? -- Да. Социализм открытым текстом У нас честили без стыда: Финляндия была под боком. И кое-кто умел туда Заглядывать ревнивым оком И сравнивать, и горевать О неполадках в нашем доме... Мне надо в чем-нибудь писать... Записывать я стал в альбоме Спецназначения... Его С работы притащила мама... В нем графы. Графы... Для чего? Метеоданные до грамма Вносить дотошно что ни день. Я составлял в тех клетках списки – И это было мне не лень – Счперва властителей российских, Потом добавил римских пап, Еще позднее – фараонов. Страстишки необычной раб, Планировал вождей народов Всех до единого внести В мой кондуит пятивершковый, Тем от забвения спасти. Поверил я, микроголовый, Что это дело по плечу. Еще я собираю марки – И все на свете я хочу Собрать. А в присланном подарке От дяди из Суоми все, Что изданы в фашистском рейхе. Молчу... Понятно и козе, Не то б досталось на орехи. С альбомом тем, как с братом рос, Таскал повсюду, вак вериги. Бросаюсь, как голодный пес, На непрочитанные книги. Однажды объяснили мне: Никто все марки не притянет. И хобби, вмиг упав в цене Отныне более не манит. На марки мне открыл глаза Один профессор из Вьетнама. Мне показалось, что деза. Пожаловался маме. Мама Все подтвердила. Вот беда. Я письма слал филателистам Во все концы... Искал, куда – В журналах. Ровненько и чисто Мог на конвертах выводить Латинские смешные буквы.... И письма стали приходить... «Коллега!... Сэр!...» Сердечка стук вы, Поди, услышали б в ответ На эту вежливость в конверте: Ко мне, мол, в мире пиэтет. Вы в детстве в это верьте, верьте. И я поверил в то, что сэр И уважаемый коллега. Вьетнамец: -- Вы – миллиардер? Как не собрать с планеты снега, Так марок тоже не собрать, И несусветные финансы Вам не помогут... – Мог соврать, Оставив маленькие шансы. Он, не соврав, довел до слез. Поплакав, все в подвал забросил Сухой цековский... Дождь, мороз Их не мочил и не морозил. В нем супостаты долежат До дня рождения зазнобы Маринки Сербы... Нежный взгляд – Достойная награда, чтобы Ей то богатство подарить... О первой той любви едва ли Смогу сегодня говорить – Так: фигли-мигли, трали-вали... Альбомище с собой возил В Москву – и раздражая папу, Названья улиц заносил— И рад столичному этапу -- Есть вновь идейка в голове – Она сильнее, чем усталость. В машине с нами по Москве Чужая женщина каталась. Мне непонятно, кто она И почему все время с нами. О том, что папина жена – Я не догадываюсь... В раме Окна – какой-то важный дом, Прошу: -- Останови машину, В альбом свой запишу о нем... – Отец сердит, но чин по чину Тотчас машину тормозит... Та тетя только улыбалась. -- У сына – дело, -- говорит, -- Задержимся – такая малость... – Отец плечами пожимал – И улыбался ей ответно. Я благодарно принимал Поддержку тети... Исповедно Ей все секреты открывал. Ту тетю звали Юлианой Андреевной, а я был мал... Та тетя вскоре стала мамой Малышки Яны, что сестрой Единокровною мне стала. Вот это новость, что хоть стой. Хоть падай. Тетя не упала От этой новости в моем Наивном миропониманьи. Уже сердечные мосты Сложились с нею в том романе, Что называется судьбой... Та тетя – дочка Валентины Аркадьевны, что добротой Смогла моей души щербины Согреть и сгладить... Разамат – Ее фамилию запомнить И повторять тихонько рад. Сумела пустоту заполнить. Не то порой казалось мне, Что я один в подлунном мире – И в беспредельной тишине Бежало сердце к ишемии – И лишь альбом – мой старший брат, Ему я поверяю мысли. Альбомы, жаль, не говорят... Да, ладно, вырос, так не кисни... -- Раствор! Бетон! – пахали мы, Трудом доискиваясь сути... Алпатьево... Леса, холмы... Случилось – уж не обессудьте: Сто верст от матушки-Москвы, Мещера – Левитан с натуры... Ока – а в ней – лещей, плотвы! И цапли... Ну, они не дуры, Не станут обитать в грязи... Какой простор! Какие дали! На горизонте там – (вблизи) – Село Есенина... Слетали Мы с Сашей Тропкиным вдвоем – (Ища на жопу приключений) – В «березовые ситцы» рвем... «Дом деревянный», край волшебный... Большое старое село – Исток великого поэта. Здесь босоногое прошло Сергея детство... Он по свету Потом немало колесил Но песнопевцем русской доли, Родной земли и неба был... Легло приокское раздолье Опорой пламенной души... Оно в нем отзывалось словом. Он возвращался... Здесь, в тиши Он восходил к своим основам, Истокам... Здесь была она -- В старинном доме с мезонином – Чья красота награждена Взволнованной поэмой-гимном Любви ль, мечте ли о любви... Для нас важна сама поэма О притяженьях меж людьми, Незримых и поющих немо, Волшебных струнах, что звучат Для избранных и для избравших... Вот школа, почта, старый сад... В музее горстка не пропавших Его вещей – цилиндр, пиджак... Острее здесь тоска поэта... Ну, что ж, могу сказать, журфак, Тебе спасибо и за это... Была нам трепка – будь здоров! -- Как -- самовольная отлучка?! -- И что? Вернулся – жив-здоров... Но только разъярились... Взбучка Почти грозилась перейти В оргвыводы – тогда с журфаком Уже потом не по пути... Утихомирились, однако... Мне в приключение попасть, Как говорят у нас в отряде – Точь-в-точь – два пальца об асфальт... Начну с рожденья, факта ради: В «сорочке» вышел я на свет. Однако же ее украли... Что это: приключенье – нет? В роддоме прямо промышляли Таким особым воровством... Кому-то же зачем-то надо... Студентам недокорм знаком, А тут – ребенок, я... И чадо, Чтоб не вязало руки им И не мешало бы учиться – К бабуле... Ладно, погостим У бабы Клавы... Адрес – Выкса... Но у нее внезапно – рак. В онкологический забрали... Куда меня? Со мною как? Опять в столицу? Нет, едва ли... Я в кабинете главврача В пеленках прямо – прописался, Гугукал, лапками суча, И прямо на столе... валялся... Лишь операция прошла, Мы с бабушкой вернулись в домик На Ленина... Там в нем жила Монашка... Свечи, черный томик – Молитвенник... У образов Молилась... Я молился с нею За бабушку – был некий зов... Молился... Нынче не умею... И я там жил до трех годков, Пока студенты доучились... Но вот – приехали... -- Готов? -- Готов! -- Отлично! -- Уложились – Ту-ту... И поезд нас умчал Из-под Сарова вдаль, на север, В край тысячи озер... Венчал Журфак отъездом: что посеял, Должно теперь давать плоды... Осталась позади Стромынка, А на крыльце ее следы Великих... Тайная слезинка С воспоминанием о ней Блеснет в глазах у седовласых Гигантов мысли... Юных дней Свидетельница... Востроглазых, Звонкоголосых и худых Послевоенная общага, Тот дом квадратный помнил их... В нем было много крыс... Отвага Нужна, чтоб с ними кров делить... Под крышей бывшей богадельни Отрадно было и дружить И грезить о своей, отдельной Квартире с ванной... Миражи Надежд, студенческих иллюзий Те заполняли этажи... Но было ль лучше где в Союзе? С Борисом Панкиным дружил Отец в студенческие годы, Конспекты и хлеб-соль делил Той дружбы неразрывной всходы От курса к курсу крепли... С ним В «МК» осилил стажировку... Той дружбе столько лет и зим! Бедой и счастьем калибровку Прошла, стромынковский купаж, Шлифовку толчеей общажной, Где не в почете «мой», а «наш» Становится сверхсутью важной. Четыре этажа мечты У Яузы и у Стромынки... Там юность строила мосты К освобожденью... Без заминки Пророчествовала... Росла, Духовно возвышаясь в спорах – И эту мудрость вобрала... А на проспектах-коридорах, Гуляя, точно по Тверской, Простые распевала песни... Они – оттуда, из такой, Из избранной судьбы – и вместе С судьбой – стромынковских палат Развозят по стране и дальше – Высокий дух... Судьбы расклад: В огромных городах и даже В селеньях дальних им нести Дух МГУ-шных дортуаров, Тем душу и мечту спасти... Отвлекся я от мемуаров... Петрозаводск... Здесь был погост Еще в пятнадцатом столетье... Четыреста с полсотней верст От Петербурга... В лихолетье, «В Европу прорубив окно», В век восемнадцатый шагая, Рек Петр Великий: -- Решено: Завод построить здесь! – Вонзая Перст в карту, точку указал: -- Здесь: западный залив Онеги... Царь повелел – и кто б дерзал Оспорить? В бешеном разбеге, В стремленье вырваться из пут, Из азиатчины – в Европу, Стратег считал, что должен тут Стоять опорный пункт – и кто бы Хотел решенью помешать За это б жизнью поплатился. Царю не то что возражать, Дышать не каждый бы решился При нем... Росла и слобода: Работный люд. При нем начальство. Церквушка. Лазарет. Года Вдаль убегали... И бахвальство Самодовольных северян, Пресыщенных богатым краем, Влекло купцов из ближних стран... Тот лишь на время призываем Сюда судьбою, а иной И оставался на дожитье... Рос город... Он ценим страной. Все европейские событья Ему значенье придают. Губернский и епархиальный, Петрозаводском назовут... Край Олонецкий, строгий, дальний. Край, где нередко снежен май, Край, где судак в поклевке жаден... А первым, кто возглавил край, Представьте, был поэт Державин Великолепный, славный край -- Лесами и водой обильный – (Работы – непочатый край) -- Грибной, охотничий и рыбный... Ледник вселенский, уходя, Озер здесь наплодил для рыбы... В мозгах кремлевского вождя – Плацдарм для нового прорыва – Карелия... Двадцатый год Ей автономию дарует. А Коминтерн сюда зовет Заморских финнов – (замордует Их всех впоследствии ГУЛАГ)... Легко попались на наживку. С клеймом «шпион», «народа враг», Вчинив нелепую фальшивку, Сгноили после... Для чего? Чтоб жажду утолить вампирью Неутолимую его... Так он, всю юность над псалтирью Сидевший, «Не убий!»-завет Усвоил, косору� |